Единственными, кто знал тайну Шихары, были русалка и сирена, с которыми она делила комнату. И обе девушки настаивали на том, чтобы метаморф исполняла условия договора, то есть всеми возможными способами доводила наследника владыки Нептуса до отказа от брака с Фидэликой. Но разве можно запретить влюблённому сердцу чувствовать? Вот и Шихара не смогла заставить себя сделать то, чего от неё требовали.
Магистр Жринкер тем временем всё больше и больше убеждался в том, что с его ученицей происходит что-то неординарное. Будучи довольно хорошим психологом он заметил очевидное несоответствие поведения Фидэлики её складу характера, но в общении с подопечной раз за разом убеждался, что она вполне уравновешена, не подвергается влиянию извне, не страдает расстройством личности и ведёт себя сообразно своим желаниям.
«Быть может я не настолько ясно дал понять девочке, что она может избежать нежелательного брака?» — задавался порой вопросом ректор. Но тут же опровергал свои догадки заключениями, выведенными на основе наблюдений за общением ученицы и навязанного ей жениха. Магистр Жринкер не был ярым приверженцем культа чистоты крови, но ему претила мысль отдать одну из своих любимых и перспективных учениц замуж за обитателя морских глубин. У этой девочки был такой шикарный потенциал, что потратить его на банальный политический брак, по разумению Жринкера, являлось неразумной расточительностью и жестокостью по отношению к подопечной.
Магистр был уверен, что, при должном подходе к обучению и тренировкам, Фидэлика уже в ближайшее время сможет самостоятельно обрести полноценного дракона, без стороннего влияния и магических ухищрений, чего не происходило уже несколько десятилетий. А сейчас его перспективная девочка вела себя как легкомысленная влюблённая барышня. И мириться с этим Жринкер не собирался.
«Нужно встряхнуть её, напомнить, что она не обычная девица на выданье, а дракон» — думал ректор, в очередной раз провожая взглядом милующуюся парочку — драконэссу и водного принца.
* * *
— Адептка, подойдите! — позвал меня Пиротэн. Неужели уговорил старика помочь?
Его голос показался мне далёким и приглушённым, словно услышала я его сквозь закрытые руками уши. Это немного дезориентировало, потому что в этот момент я стояла в паре метров от шалаша, выйдя из которого и окликнул меня саламандр.
Но, несмотря на некоторую замутнённость сознания, я подошла к Пиротэну.
— Иди, он хочет сказать тебе еще кое-что, — качнул головой бакалавр.
Я с трудом сдержала приступ дурноты, вызванный неестественным мотанием головы преподавателя, и вошла в тень бунгало.
— Девочка, ты потерялась, — заявил чёрный, как трубочист, старик. — Вижу, боишься себя, и за себя боишься.
— Скажите мне что-нибудь новое, — осмелев ответила я.
Меня действительно начали раздражать пустые, двусмысленные философские высказывания, которые я и сама могла бы выдавать с не меньшей скоростью, при должном внимании и благодарной аудитории.
— И злость твоя пустая, бесцветная. Гнев от души идти должен, как очищающий огонь, а не чадить по верху, — продолжил старец.
Я подумала, что не гоже злиться на обезумевшего от возраста старика и решила разобраться с Пиротэном, который пообещал мне спасение, а в результате привёл к полоумному, да ещё и не известно, сможем ли мы вернуться обратно.
— Ты спиной ко мне не поворачивайся, не готова ещё, — заявил старик, когда я развернулась, чтобы выйти из шалаша и высказать саламандру всё, что о нём думаю.
С трудом заставила себя успокоиться и обернуться, лишь из уважения к возрасту.
— Сядь, — тихо и миролюбиво проговорил старик.
Но меня будто к полу пригвоздило. Ноги подкосились и я сама не поняла, как оказалась на коленях, напротив старца.
— Не готова ты, да друг попросил. Я попробую, но страшно подумать, что из этого получится, — протянул дедушка, еще больше сморщившись.
Что он решил попробовать, я долго не могла понять. Мне было велено сидеть смирно, поджав под себя ноги и не шевелясь. Я бы может и не согласилась, но моего желания никто и не спрашивал. Все попытки освободиться с помощью магии оказались тщетны. И я даже не могла обернуться, чтобы убедиться, что Пиротэн не бросил меня.
— Сейчас мы вызовем твою беду, посмотрим, насколько она сильна, — проговорил старик и закрыл глаза.
Я пыталась сказать, что не нужно этого делать, изо всех сил рвалась наружу из кокона, сковавшего меня по рукам и ногам, но все мои попытки были тщетны. Меня будто окутало плотной тканью, или оплело паутиной. А старик, прикрыв глаза и монотонно раскачиваясь, тихо нашёптывал что-то, махал руками и вскрикивал, периодически распыляя вокруг какой-то серый порошок.
Боль была резкой и ослепляющей. Я даже закричать не могла, открыв рот в немой попытке выпустить её наружу. В одно мгновение старик разрушил все заклятья чёрной ведьмы. Я почувствовала как по груди и животу потекли горячие ручейки крови. А миниатюрный кинжал-артефакт мучительно медленно покидал моё плечо, словно кто-то вытаскивал его, еще и расшатывая к тому же. К потоку крови прибавились прожигающие кожу и вгрызающиеся в плоть капли раскалённого металла, рукоять кинжала с шипением плавилась. А я по — прежнему не могла ни пошевелиться, ни закричать. Только пот и слёзы застилали глаза, а дыхание прерывалось беззвучными клокочущими в горле хрипами. Я молила всех богов о спасительном обмороке, но, невзирая на ужас происходящего, сознание оставалось ясным и подмечало все мелочи. Вот очередная капля металла устремилась вниз с рукояти дрожащего кинжала, с шипением и зловонной струйкой дыма прожгла пропитанную кровью ткань блузы, коснулась кожи, приумножая и без того невыносимую боль, скатилась по груди, оставляя бурый росчерк ожога на нежной коже и упала на бедро, застыв нелепой кляксой на ткани штанов. Старик продолжает раскачиваться с закрытыми глазами, серый порошок, оседает на его белых волосах, на плечах, повсюду, будто пепел на остывающем пожарище. Кинжал, качнувшись вниз, упирается в ключицу и лезвие, с противным скрежетом, трётся о кость. Я внутренне вся дрожу и уже даже не молю о помощи, знаю — на мои мольбы никто не ответит. Осталось лишь одно желание — умереть. Умереть как можно быстрее, чтобы эта пытка прекратилась и разум перестал фиксировать её мельчайшие подробности. И вопросы, вопросы, вопросы. За что? Почему именно я? Чего он добивается? Неужели нельзя было просто рукой нож вытащить, в конце концов?!
Время будто застыло, и только разум подмечает, что хижина моего мучителя погружается в предзакатные сумерки. Не хочется даже думать, сколько часов уже продолжается эта пытка. Рукоять кинжала почти полностью истаяла, частично застыв горячей коркой, из под которой сочится кровь, на груди, частично намертво вплавившись в штаны эдаким подобием сталагмита. А само лезвие только на две трети покинуло мою плоть и теперь остриё, под своей же тяжестью накренилось, увеличивая и без того уже огромную рану. Кровь больше не течёт по телу стремительными ручейками, она медленно сочится из раны, сворачиваясь и подсыхая. Помещение заполнено зловонием горящей плоти и сизым дымом. Но в какой-то момент боль становится уже не эпицентром моего внимания, она просто есть. Привыкла? Нет, к такому невозможно привыкнуть. Скорее ослабла от потери крови и внутреннего напряжения.
Старик тоже заметно устал, по его сморщенному лицу струился пот, руки дрожали, а голос осип, но он продолжал шептать и раскачиваться, не отреагировав даже на начавшую капать из его носа кровь.
Если быть откровенной, я была уверена, что не переживу этот бесчеловечный ритуал. Вопрос оставался лишь в том — сколько я ещё смогу выдержать, прежде чем пытка закончится моей неминуемой смертью.
Мелькнула мысль, что Пиротэн всё же решил избавиться от проблемы самым простым и верным способом.
* * *