– Пикассо… – Он закашлялся. – Контейнер у вас?
– Да. – Я нагнулся пониже, чтобы ему не пришлось сильно напрягаться. Было слышно, как клокочет и булькает у него внутри. Скорее всего, ребра, сломанные под дикими углами, проткнули легкие в нескольких местах.
– Вы знаете, что делать с его содержимым?
– Конечно. – Ни капли не вру, потому что все, что говорила Настя в тот раз, навсегда осталось в памяти. – Я все сделаю как надо, профессор, не переживайте.
– А я, Пикассо, вовсе и не переживаю… – Точинов вымученно растянул губы в улыбке. – Не с чего мне в вас сомневаться, давно это понял. Коды к системе безопасности вот здесь, в коммуникаторе. Там же и схема пути, если вы вдруг забыли.
– Хорошо. – Черт, как же это успело стать привычным, такое вот прощание с человеком, который был тебе хорошим, пусть и недолго, товарищем. Как же оно угнетает, это деловое прощание, в котором есть самое главное, то есть довести дело до конца. Хотя что сейчас можно ему сказать, ведь даже не подозреваю – как его зовут. Он же и не представлялся никому из нас. Просто Точинов, вернее – профессор Точинов. И не знаю про него абсолютно ничего и потому, что остается, кроме как выслушать его в последний раз. И все.
– Это просто прекрасно. – Он снова закашлялся, только совсем глубоко, отхаркнув густую кровавую слюну. – Послушайте меня, пожалуйста. Все послушайте…
Крюк подошел ближе. Так же как и Сдобный. Скопе это было не нужно, потому что все это время голова Точинова лежала на коленях моей молчащей сестры.
– Я хочу попросить у вас прощения. У вас, Крюк, за то, что приложил руку к тому, что сделало вас таким, какой вы сейчас. А у вас, рейдеры, за то, что отнял ваш дом. И заставил ходить в него так, как вы это делаете. Простите меня, пожалуйста…
Мне показалось, или в уголке глаза нашей несгибаемой валькирии блеснула слеза? Наверное, не показалось, я даже уверен в этом. Сам не знаю, как бы повел себя на ее месте, слушая этого храброго мужика, наплевавшего на все, что имел, и приехавшего сюда исправлять собственные ошибки.
– Мы прощаем вас, профессор, – голос Крюка прозвучал куда более низко, чем обычно. Измененный смотрел на профессора с таким странным выражением…
– Спасибо… вот здесь, в кармане… – Точинов обвел нас глазами. Закрыл их, вздохнул и снова глубоко закашлялся. Кашель прекратился разом, он вздрогнул, потянулся всем телом и замер.
Я не знал, каким он был там, в своей обычной жизни, не знал, что он любил. Ничего не мог сказать о нем, кроме как о человеке, который не побоялся пойти на страшный риск и с честью прошел рядом с нами эти несколько дней и несколько десятков километров пути. От такого напарника, как Точинов, я бы не отказался. На него можно было положиться. И было очень жаль этого замечательного мужика, который не сможет увидеть, как мы закончим всю эту байду, закончим именно так, как ему хотелось.
Сестра открыла клапан его кармана. Там была одна-единственная помятая фотография. Совсем молодой профессор, еще без очков, стоящий у прилавка с воздушными винтовками в обнимку с мальчишкой, так похожим на него самого. Радостные и улыбающиеся, держащие в руках по вафельному стаканчику с мороженым и смотрящие в объектив камеры без тени каких-либо сомнений в том, что все будет хорошо. Двое, отец и сын. И…
– Ты понял, брат?.. – голос Скопы сорвался, она всхлипнула. – Только фамилии почему-то разные…
Я лишь молча кивнул. Да, фамилии у них были разные, были… Вот только и взгляды, и выражения лиц в моменты, когда они радовались или задумывались, были одинаковыми. Район, Район, как же так? Ну почему, скажите мне, почему он молчал?!! А я? Почему не покопался в собственных глупых мозгах, чтобы понять, кого же он так тебе напоминает? Вот так, товарищ капитан ФСБ, мы и встретились и познакомились с вашим отцом. И шли с ним так же, как и с вами, год назад. И так же, как и тебя, Лешка, мы держали на собственных руках в последние минуты жизни. Не сказав того, что просто необходимо было сказать. Это вы нас простите, оба, за нашу глупость, простите потом, если встретимся.
Коридоры, снова коридоры, те самые. Так врезавшиеся в память, давящие всем своим видом. Все так же горели по непонятным причинам лампы, убранные в колпаки из металлических прутьев. Под ногами хрустели куски штукатурки и спинки насекомых, шелестели невесть как оказавшиеся здесь прелые листья и звенели гильзы. Этот звон не удивлял, если вспомнить то, что здесь было. Мы шли вперед, не останавливаясь, лишь два раза чуть замедлив шаги.