Их было слишком много. В этой клоаке он был беспомощен.
— Возьми бутылку шампанского, пойдем ко мне, — сказала она.
Освещение заканчивалось в пяти метрах от входа. Их было двое, ножи они не прятали.
— Чё-то ты быстро, подруга, Юсуфа забыла, — сказал один из них, загораживая дорогу.
Она прижималась к Василию всем телом. Он чувствовал, как напряглась упругая женская плоть.
Они были татары, а он русский. Проткнуть ножом иноверца для них считалось за честь. Полемика не имела смысла. К тому времени он уже вполне был согласен с одним из персонажей О’Генри касательно кулачных драк.
— Даю вам шанс свалить, — зловеще сказал Василий. В груди разгорался огонь.
— Сейчас мы тебя, овца, на х… оденем, а после отрежем башку, — последовал ответ.
Оружие он любил, как любит каждый мужчина. Старый офицерский наган работал безотказно. Хлесткий выстрел прорезал глухомань провинциального города. Тот, кто бросил ему оскорбительные слова, схватился за грудь и упал. Убивать обоих Василий не хотел.
— Беги, — сказал он второму.
— Что же ты наделал, — выдохнула она. — Меня здесь знает каждая собака.
Такое с женщинами бывает. Сначала мечта о рыцаре, затем — обвинение рыцарю в том, что спас жизнь ей и себе.
— Брось этот город, поехали со мной, — предложил он.
— Не могу… У меня здесь старая больная мать и больше никого в целом свете.
— А Юсуф… он что, твой сутенер или любовник?
— Перестань, ты многого не знаешь!
Он замолчал. Он действительно до конца ничего не мог знать.
— Может, мне уйти?
— Нет, зачем? Тут совсем рядом.
Сеть улочек и переулков была столь обширна, что днем у него бы закружилась голова. Они остановились у двухэтажного кирпичного дома. С территории детского сада падали отблески света, освещая буйную растительность.
— Влезешь через окно… Только тихо.
Не зажигая свет, они разделись и легли в невидимую кровать. Ее кожа была бархатной и свежей. От страха у него закружилась голова. Сказались перенапряжение и лагерная растренированность. Только за одно это можно возненавидеть жизнь, колонию, превратности судьбы в этой стране. С четырнадцати лет, заблудив его в крючкотворстве юриспруденции, лишив свободы, ему подарили взамен услуги педерастов, с которыми он никогда не общался. Его превратили в серого волка, вменив в четырнадцатилетнем возрасте статью о распространении наркотиков и воровстве.
Эта ночь была ночью его позора и женской ласки. Когда вселенная выплеснула на Землю свет, он был уже на ногах. Он чувствовал, что она не спит. Боясь повторения неудачи, он спрыгнул с подоконника и ушел в утренний туман.
“Прощай, Новотроицк, ты веха моей странной жизни.” Поезд мчит Василия дальше, в глубины Урала, земли безумно чудесные и наиболее пострадавшие от рук фанатиков, устроивших на этой земле ядерное производство.
На перроне Челябинского вокзала его охватывает непонятное беспокойство. Василий проходит в здание вокзала, игнорируя прилавки, заваленные сомнительной жратвой, выходит на привокзальную площадь.
Гостиница “Малахит” по-прежнему скучает у пыльной обочины, возмущая прохожих отсутствием близкого перехода. “Тряхнуть стариной, что ли?” В этой гостинице он задвигал джинсовые куклы патологически жадным спекулянтам.
До отправления поезда остается пять минут. “Нет, так мы с тобой не договаривались” — говорит он своему второму Я, покупает арбуз и заскакивает в тамбур вагона.
Проводник набрал множество левых пассажиров. В купе Василия по-прежнему никого. Шизофрения есть шизофрения. Он отрезает финкой искрящийся ломоть. И все же корейцы выращивают отличные арбузы…
В списке любовников его матери был кореец. Он привязался к ней, словно банный лист, и вначале ухаживания ничего не жалел. В отличие от хитрых соплеменников, Сережа работал на шахте и двум русским женам платил алименты. Вскоре, когда они сошлись и она просила для сына рубль на школьный буфет, кореец выражался примерно так: “Мне похер ты и твой сын!”
Когда же она его выгнала и вставила новый замок, он приходил в дом моделей, где она работала, бил ее кулаком по лицу и, хищно улыбаясь, цедил: “Да ты что, Анечка, от меня так просто не уходят!”
Его боялись. За нее никто не заступался. Она сходилась с ним десятки раз. Василий был мал, но и когда вырос, никогда больше не видел, чтобы так били женщину. Она выла и выла, а он колотил ее четырехгранной ножкой от стула куда придется. Иногда он хватал ее за “грудки” и, словно смертельного врага, бил желтым лбом в переносицу.
Иногда судьба милует даже манекенщиц. Неизвестно откуда в квартире появился дядя Володя. Двухметровый гигант схватил корейца за шею и как перышко бросил о стену. С тех пор корейца в доме матери Василий больше не видел.