– Окунай в бензиновые пары. Рванет – значит, есть.
– Рванет – значит, в клочья.
– Ну, ты пары тоже подбирай с оглядкой.
– Пары́ или па́ры?
Главный усмехнулся.
– Сам поймешь, не маленький. Гремучий и стабилизирующий, лед и пламень. Ладно, поехали знакомиться. Ждут, наверное, уже.
– Паца, гляньте, – сказал Антон, тыча в экран, как будто остальные смотрели куда-то в другую сторону и вообще могли оторваться от экрана.
На экране горела алая надпись: «Вы прошли испытание. Следуйте в конец зала, звонок за эстампом».
– Пойдем? – нерешительно спросил Олег.
– А вдруг там засада или бандиты? – нервно поинтересовался Антон.
Линар захихикал и пошел к дальней стене, дверь в которой, похоже, скрывал стеллаж с кактусами.
Антон бросился за ним, Олег тоже.
– Рыцари, меня подождите, – окликнула Инна, торопливо извлекая из кармана болтики. – Тут все выключить надо и подкрутить как следует.
– И пожрать сходить, пока ужин не кончился, – сказал Линар, нетерпеливо переминаясь у обнаруженной уже двери, звонок которой в самом деле прятался под эстампом, в средневековой манере изображавшим стыковку «Союз» – «Аполлон». – Ждем-ждем, только побыстрей давай.
Вода в душе оказалась не совсем горячей, но вполне освежающей, ужин – удивительно вкусным, даже нелюбимая Юлей печенка – нежной и не горькой. Юля чуть не поддалась на провокацию тетки-раздатчицы, время от времени громко предлагавшей добавки, но опомнилась и благодушно побрела в палату сквозь плохо освещенный двор и совсем уже напряженно переговаривающуюся и хихикающую пионерию.
Юля хотела немного почитать на скорость, но в голове была теплая благодать и глаза слипались. Отложила «Таис Афинскую», выклянченную у мамы с большим трудом и под честное слово никому не давать и не снимать маскировочную обложку из цветной страницы «Работницы», и решила порешать на скорость линейные уравнения. На первом же уравнении видимый даже сквозь опущенные веки отсвет окна погас, и мужской голос несколько раз сказал что-то невнятное. На третьем Юля заснула и вздрогнула оттого, что стукнула дверь: вернулись недовольно переговаривающиеся девочки. Впрочем, увидев, что Юля спит, они тут же погасили верхний свет, убавили громкость и стали укладываться на полутонах и полушепоте.
Хорошие, подумала Юля расслабленно. Ценю. А если икс плюс три икс…
И тут заорали птицы.
Наступил новый свободный день накануне решающего месяца жизни.
Их правда никто не стал будить, и завтрак, довольно обыкновенный – каша с маслом, яйцо, чай, – покорно дождался самых сонных и ленивых. Но на двери столовой висело объявление, что в связи с ударным завершением санитарных мероприятий «Ленинский путь» готов принять смену прямо сейчас, так что отъезд состоится не вечером, а в одиннадцать утра.
Вот и отлично, подумала Юля. Лучше уж, чтобы сразу все в зачет шло и происходило на глазах тех, кто принимает решения.
На посадке в автобус Юлю подстерег Альбертик.
– Слушай, – спросил он непривычно озабоченным тоном, – а ты не видела Антона, такого небольшого, мы с ним в баскет играли вчера?
Юля утомленно закатила глаза и вошла в салон, всем своим видом показывая, что не следует доставать ее глупыми вопросами на неинтересные темы.
Альбертик, к счастью, отстал. Но сама Юля не выдержала и спросила усатого, проводившего перекличку перед отъездом:
– Скажите, пожалуйста, а с нами не все, что ли, едут? Вроде пары человек не хватает.
Усатый объяснил строгим тоном:
– Не все проходят отбор.
Да уж, самодовольно подумала Юля и на этом успокоилась.
И так и жила дальше с приятным ощущением, что она-то проходит любой отбор, всегда и везде.
– К окну не подходим, – напомнил Обухов. – Ручками можете помахать. Или поехать со всеми. Повторяю, это последний шанс. Тем, кто останется, тяжко придется.
Он помолчал, ожидая реакции, не дождался и скомандовал другим тоном:
– Тогда внимание. Времени мало, не отвлекаемся больше ни на что. Готовы?
Антон часто закивал. Олег смотрел строго. Инна неожиданно улыбнулась и закусила губу. Линар быстро почесал нос и сказал:
– Да ваще.
Тем, кто остался, пришлось тяжко.
Часть вторая. И еще раз учиться
Глубокое решение
В голове уже шумело, а тележка не собиралась трогаться. Я толкнул поручень еще раз, нечаянно выдохнув немного драгоценного воздуха – пара пузырей выскочила из носа и рванула к поверхности, – но полозья тележки будто вросли в дно бассейна. Я наконец сообразил, что здесь что-то не так, нырнул вперед и вглубь, оттолкнувшись от поручня, и рассмотрел сквозь сумрачную муть и все более звонкий стук – не в ушах уже, а за глазами, – что передняя стойка тележки уперлась в тупик: черный узкий паз, который должен идти до стенки, перечеркивается другим черным пазом, как сходящиеся рельсы в дурацком кино про железную дорогу. Белому Биму так лапу раздавили, вспомнил я с содроганием, чуть не выдохнув остаток воздуха, и сообразил: стрелка. В кино рельсы переводила стрелка, и здесь тоже должна быть.