Нина осторожно отложила книжку в сторону, старую-старую, порядком потрепанную. Здесь есть другой Андерсен, новый, с роскошными иллюстрациями, в красивом нарядном супере, подаренный Вовке Димой на прошлогоднее Рождество, а эта книжка-старушка — она Нинина, из Нининого детства, ей сто лет…
Ей сто лет. Нине — примерно столько же.
«Вот бы мне такую жену!» — подумал оловянный солдатик.
Жену.
Спать. Я устала смертельно. Спать.
Телефон звонил. Нина открыла глаза, дотянулась до трубки.
— Второй прокол, мэм, — хмуро бросил Игорь вместо приветствия.
— Игорь, здравствуй, — сонно ответила Нина. — Игорь, это не моя вина. Во втором случае — точно не моя. Нас не пустили. Нас оттуда вышвырнули.
Она села на постели, под тянув колени к подбородку, сжимая трубку в руке. Игорь молчал. Чем дольше он молчал, тем тягостнее становилось Нине, тем поспешнее, униженней, суетливей она оправдывалась. Вот, оказывается, каков он — ужас работника, на которого прогневался хозяин. Ощущение абсолютной зависимости, подлый рабский страх, земля уходит из-под ног. Нина никогда этого прежде не испытывала. Даже там, в другой своей жизни, полузабытой, далекой, почти нереальной, как палеозой, в жизни «до Димы», Нина никогда так панически не боялась потерять работу. Ну, выгонят ее из посудомоек — она пойдет в харчевню напротив.
А вышвырнет ее теперь Игорь — что тогда? Две тысячи долгу, неделя на все про все.
— Что я могла сделать, Игорь, выкинули за порог! Кстати, это тебе сигнал. Мы становимся персона нон-грата. Нашлепай нам каких-нибудь липовых ксив, что ли, нас ведь скоро никуда пускать не будут.
— Должна была с черного хода пролезть! — заорал хозяин улья. — По водосточной трубе вскарабкаться, стену лбом прошибить! Это входит в профессию, детка. Ты не светский репортер, ля-ля-тополя, дыша духами и туманами, дозвольте вас анфас и профиль, мерси, премного благодарны-с! Ты — папарацци, ты — танк! Не в дверь, так в окно, не в окно, так через дымоход, в дымоход не вышло, значит, через угольное ушко пролезешь, не переломишься.
— Игорь, — попыталась отшутиться Нина, — где ты видел танк, который пролезает через угольное ушко?
— Я видел! Только что! — рявкнул Игорь. — Я ему сейчас пятьсот баксов выписал премиальных.
— Это Витьке, что ли, бритому? — догадалась Нина, давя глухую ревнивую зависть. — Ну, так ему — двадцать лет, он…
— А я тебя предупреждал, — запальчиво перебил ее Игорь. — Я тебя сразу предупредил: старовата, матушка, для нашего сафари.
— Игорь… — начала Нина, сжавшись от унижения, сгорбившись на своей постели, хорошо, что он ее сейчас не видел, — она сидела, подтянув колени к подбородку, сжав их рукой. И рука, и колени мелко, предательски дрожали. — Игорь, послушай…
— Старичка-пиита я тебе простил, нехай себе клептоманит, но это становится нормой, Нина. Твои проколы становятся нормой.
— Игорь…
— Давай так. Я тебя спускаю на Проскурина. Актер. Помнишь, мы говорили?
— Помню.
— Сейчас приедешь в контору, общнешься с Леней. Леня Проскурина второй месяц пасет. Я тебе дам машину, поедешь с Валериком в это селение, сиди там хоть сутки, хоть трое. Ходи за Проскуриным по пятам.
— Я поняла.
— Он там не просыхает. Давай поработай. Мне нужна пара-тройка жанровых сценок. В духе передвижников. Что-нибудь вроде народный артист, лауреат Госпремий, сдает пустые пивные бутылки в местное сельпо. В общем, «Завтрак аристократа». Все слезами обольются. Ферштейн?
— Натюрлих.
— Нина, провалишь Проскурина — вылетишь из лавки сей же час. Без выходного пособия. Вопросы есть?
— Нихт. — Колени у Нины дрожали, как у школьницы перед коллоквиумом.
— Умница. Давай подсуетись. Леня введет тебя в курс.
Игорь бросил трубку.
Нина вскочила с постели.
Выгонит… Так, соберись. Проскурин. Давай, Нина, в узел себя завяжи, вывернись наизнанку, но сделай Игорю Проскурина! Иначе — выгонит.
Она стремительно оделась Фотокамера, сумка, термос… Обожгла гортань чашкой наспех сваренного, наспех проглоченного кофе… Набрала Солдатовых:
— Петр Андреич? Это Нина, здравствуйте. Петя дома?
— Он, Ниночка, мальчиков в школу отвез и поехал работать, — ответил старик. — Что-нибудь передать ему?
— Я должна была Вовку сегодня забрать, я не смогу, наверное… Я, может быть, на день-два отлучусь, вы меня не теряйте.
Еще через пару минут Нина уже открывала входную дверь, на ходу дожевывая бутербродик. Распахнула дверь — и замерла.