Противный, противный.
Он рассказал Нике про полотенце. «Алька Алька маленький, — ответила сестра, — подумаешь, полотенце. Спи, не думай об этом. Он уже ушёл».
Дядя Витя уходил каждый вечер.
Алик всё рассказал Зайцу. Вот папа вернётся и прогонит его, вместе с очками и золотым зубом. И вообще при дяде Вите не хотелось играть с домиком, и тот оставался под кроватью. Потом и домик как-то забылся, потому что Ника ушла жить к тётке.
…Чай давно перестоялся, остыл, и пить его расхотелось. Он сидел, обхватив пальцами чуть тёплую кружку, и старался понять, почему игрушечные домики прочнее настоящих. Он решал эту задачу не первый десяток лет.
7
Ровный гул самолёта убаюкивал. Кое-где в полумраке салона светились маленькие лампочки. Стюардессы бесшумно проходили, гасили их над спящими. Люди спали по-разному одни свернулись креветками в тесном кресле, другие безвольно раскинули вялые, как у марионеток, конечности. Сосед спал, как спят дети: самозабвенно, тихо; в кармане рубашки — сложенные очки, рука свесилась с подлокотника.
«Мы с тобой наговоримся, ты ведь никуда не спешишь? — его голос в трубке захлёбывался от возбуждения. — Нам есть что вспомнить». Она кивала, словно брат мог её видеть. И только потом, перебирая фотографии, поняла: воспоминания-то разные. Девять лет отделяют их друг от друга, не говоря о последних десятках лет; общее детство не означает общей памяти о нём. Есть совпадения, конечно, но в то время как Алик пошёл в первый класс, она оканчивала школу. Университет и аспирантура пришлись на время его подросткового возраста. Что она могла знать о том Алике, поглощённая собой, своей любовью, диссертацией?
…удачно не доведённой до защиты, иначе так и осели бы все четыре экземпляра в университетском архиве, ни на йоту не обогатив науку.
Задолго до появления брата у Ники было своё, отдельное детство. Они жили вдвоём с мамой в небольшой комнате общей квартиры. У высокого окна в комната поворачивала в закуток, где помещались Никина кровать и маленький белый стульчик. Уходя на работу, мама отводила её к бабушке, где они вместе ждали, когда придёт с работы тётя Поля. Бабушка часто болела, мама собиралась отдать Нику в детский сад, но там была очередь. Ника представляла стоящих в очереди мам у закрытой калитки весёлого зелёного садика.
Когда бабушка лежала в больнице, тётя Поля заходила к ним, приносила Нике новые книжки, и пока та рассматривала картинки, они с мамой разговаривали. Клочки непонятных взрослых фраз остались заусенцами в детской памяти.
«Я умываю руки».
«…ложное положение…»
«…у тебя своей жизни нет».
«Жди, когда рак на горе свистнет».
Ника на подоконнике вглядывалась в горку во дворе, с которой скатывались дети на санках, однако в зимних сумерках трудно было рассмотреть свистящего рака. Мама так и не вышла из комнаты, чтобы «умыть руки».
Дети запоминают непонятное.
В квартире жила соседка-пенсионерка, которая согласилась приглядывать за ней, пока мама на работе. Пригляд оказался необременительным для обеих — ускользнув от небдительной старушки, Ника возвращалась и, сидя на стульчике, возилась с игрушками или перекладывала книжки из одной стопки в другую. Мать уверяла, что читать она начала в три с половиной года. Старушка разогревала для неё суп или варила яйцо, по вечерам же начинался настоящий пир — мама жарила картошку. После невнятного самолётного обеда в прозрачном гробике можно только сглотнуть слюну — жареную картошку Ника любила до сих пор, и до чего же приятно дать пинка гастриту! Картошку ели прямо со сковородки, поддевая нежные поджаристые жёлтые ломтики.