— А помнишь, как ты с Вовкой в ножички играл?
— Ещё бы! До сих пор остался шрам.
— А как Нинкина мамаша застукала вас у сараев?
— Она думала, что… Как будто я стал бы с этой дурой целоваться!
— Погоди, а что ты делал? А, гвоздь искал!
— Ну да, а Нинка прилезла…
— Знаешь, Ирина Матвеевна умерла, оказывается. Ну, Жаба; забыл?
— В садике?
— Заведующая, да; в больнице умерла, не в садике. Инфаркт.
И наступал момент, когда сестра равнодушным голосом спрашивала: «Как у тебя с ней?», словно подразумевалась таинственная незнакомка, а не мать.
С матерью было по-всякому, в зависимости от её настроения: хорошо, безобразно, никак. Ещё первоклассником Алик неистово ждал, что вернётся папа — и всё пойдёт иначе, замечательно всё пойдёт. Первым делом он возьмёт отвёртку и накрепко закрутит винтик на девятке, чтоб она не кувыркалась и не притворялась шестёркой. Девятка послушно распрямится, а там, глядишь, и вся жизнь их выровняется. Он ждал отца каждый день, бросался к двери первым, однако тот звонил редко, и не в дверь, а по телефону. Схватив трубку, Алик не мог даже поздороваться — голос куда-то пропал, а папа кричал весёлым голосом «Ну ты же большой парень, чувак, не реви!» Зачем папа назвал его «чувак», и как он догадался, что Алик плачет и потому не может ничего сказать? Крупные слёзы падали на тусклую чёрную трубку. Алик хотел спросить, почему папа уехал, и не спросил — ревел не как чувак, а как мальчик, которого наказали, не сказав за что.
Всё равно ждал. И никто так и не сказал, почему папа уехал.
Они с Вовкой стали говорить друг другу: «слышь, чувак». Перед этим мама с тётей Полей рассорились, как решил Алик, насовсем, а всё потому, кричала тётя Поля, что нельзя на двух стульях сидеть. Про стулья Алик не понял, а с дядей Витей тётка не любила встречаться, иногда забирала с собой Алика на целый вечер. Алик приходил с портфелем и делал уроки за обеденным столом, а тётя Поля рядом проверяла тетрадки. Здесь было хорошо, только скучно без Ники. Широкое окно выходило на старый парк. Он подолгу сидел на подоконнике, решая одну и ту же задачу: как бы сделать, чтобы все они жили вместе, чтобы вернулся папа, а дядя Витя пропал, как стёртая двойка.
Нет, не собрать ему детство из нелепых этих клочков. Алик протянул руку за диван, где стояла начатая бутылка виски. Что-то больно лёгкая? Поболтал — плещется так, словно внутри полстакана, не больше. Мистика какая-то — то сигареты на исходе, то виски. После первого глотка помедлил; глотнул ещё раз: хорошо. Надо прикупить, иначе он обречён ждать сестру под звуки советских шлягеров и тихо злобиться.
Детство целиком не вспомнить, а если удавалось выстроить цепочку событий, то первыми вылезали самые неприятные. «Будь взрослее!» — повторяла мать. Ему казалось, что став на год старше, он и повзрослеет на год, однако бесхитростная пропорция подводила. Взрослеешь не в день рождения и не в момент узнавания чего-то нового о взрослой жизни (как правило, оно оказывается противным или страшным), а — позже, когда убеждаешься, что это противное и страшное — правда. Как в тот дождливый день на даче, когда Ника поделилась с ним тайной зачатия — больше поделиться было не с кем, нянька не в счёт, и не потому что немая, просто нянька была взрослая, а он — ребёнок, как и сестра была ребёнком, хоть и старшим, но тоже напуганным новым знанием едва ли меньше его.
…Когда жили все вместе, вчетвером, то праздновали дни рождения, новый год. Ёлка была дома, в садике и в доме культуры, куда они с сестрой ехали на трамвае. Дома стояла маленькая ёлочка, Дед Мороз со Снегурочкой не приходили, зато подарки мама заворачивала в бумагу и перевязывала ленточками.
Развязывать ленточки было трудно, а резать жалко, такие красивые! Ника долго распутывала хитрые узелки.
В день рождения он думал о серебряной стрелочке с утра и до того момента, когда она перепрыгивала в его новый год. Ибо что такое день рождения, как не свой отдельный новый год?