Такой же безликостью и безымянностью отличалась и популярная в то время игра — вырезывание ножницами бумажных трафаретных кукол с единственной целью нарядить их в бумажные же туалеты, которые тоже следовало вырезать. Мама часто приносила листы с топорно выполненными рисунками, и Ника добросовестно щёлкала ножницами, в чём и состояла цель унылого занятия.
Сюжетов хватает, однако бдительно включалась внутренняя цензура. Всё ли нужно рассказывать? Как воспримут они постоянную ложь матери «я-поговорю-с-заведующей»? Рассказывая, говори о себе, не о ней — нельзя злословить о покойных, они не могут защититься. Получается, один пишем, два в уме. Мифические переговоры матери с Жабой остались не упомянутыми.
…Мама так и не устроилась работать в садик. Одинаковые дни проходили скучно. Неожиданный праздник наступил в виде пятнистой зелёночной ветрянки. Зелёнка не мешала ничему — ни рисовать, ни читать, а скучных бумажных кукол Ника тоже щедро раскрасила зелёнкой. Блаженное безделье дало толчок творческой мысли, и когда ветрянка сдалась и струпья болячек отпадали один за другим, Нику осенило.
Собираясь утром в садик, она озабоченно топала по комнате в одном чулке.
— Ну что ты возишься? — Мама раскручивала перед зеркалом бигуди.
— Резинку не могу найти…
— Ищи!
Про сложную интригу с резинками давно рассказала. Пришлось долго объяснять и даже рисовать детское бельё (тут и пригодились бы бумажные куклы). На майку надевался лифчик — короткая полотняная жилеточка на пуговицах, по бокам которой тоже были пришиты пуговицы. К этим боковым пуговицам крепились петельки резинок, другим своим концом они пристёгивались специальным зажимом к краю чулка. «Почему не колготки?» — удивилась Наташка.
Попробуй объясни, что колготок не существовало — если не в природе, то в одной стране. Детский лифчик выполнял функцию мужских подтяжек, только держал не брюки, а чулки. Процесс одевания затягивался: резинка могла непредсказуемо отстегнуться и улететь на люстру, или отрывалась крепящая её пуговица и катилась под шкаф, или… Затейливая упряжь зависела от капризов дефицита: сегодня в изобилии продавались резинки, зато не было чулок; завтра могло случиться наоборот. Дефицит не знал возрастных барьеров: женская сбруя для крепления чулок отличалась от детской только географией расположения на теле: четыре резинки вместо двух были прикреплены к поясу, плотно обхватывающему бёдра, в то время как детский лифчик, не знавший разницу между полами (ликуйте, феминистки!), возродил её, повзрослев и превратившись в бюстгальтер и подтяжки.
Тёмное зимнее утро, запах сбежавшего молока, поиски физкультурной формы. Под бодрые звуки радио мать одевает Алика, натягивая лифчик с резинками, когда-то принадлежавший Нике.
…тёмное зимнее утро на Второй Вагонной мама пудрится у зеркала. Что тогда навело на крамольную мысль — резво катящаяся по кривой пуговица, ветчинно-розовый цвет резинок или пятна зелёнки, бледнеющие, как и надежда никогда не возвращаться в садик? Как бы то ни было, время прошло в поисках злосчастной резинки — не вести же ребёнка по морозу без чулок, в одних рейтузах, которые в садике нужно снимать. «Да что за наказание! — мама сердито ворошила бельё. — Сегодня куплю новые. Не скучай!»
Целый день свободы, не отягощённый кашей «разрыв сердца», нескладным пением под рояль или тягостной прогулкой во дворе: «Снег не трогать, кому сказано?», когда рука за спиной воспитательницы сама тянется к сугробу. Свобода! — Какая уж тут скука. Ника легла на пол и долго всматривалась в черноту под диваном, не видна ли закинутая вчера резинка.
На смену пропавшей появились новые. Пришлось вернуться к ежедневной вахте. Помогла случайность — в один поистине прекрасный день она подцепила в садике глисты и была немедленно отправлена к бабушке для истребления непрошеных гостей. Бабушка, лечившаяся и лечившая, когда требовалось, травами, приготовила в стеклянной банке густое сусло, смешав мёд и сероватый порошок, и несколько раз в день скармливала Нике месиво по ложке. Лекарство называлось загадочно и непонятно: цитварное семя. Мёд не мог забить его послевкусие; впоследствии выражение «заморить червячка» неизменно возрождало во рту неистребимую горечь полыни. Ника послушно глотала горький мёд. Известие о червяках в животе не удивило: что, в самом деле, особенного? Попался же ей как-то червяк в яблоке, так ведь он первый начал есть это яблоко, поэтому откусить кусок вместе с червяком и выплюнуть — пусть доедает — было по-честному. Цитварное семя вместо детского сада цена пустяковая.