Три года назад… Всё, больше такое не случится, потому что двух аппендиксов у человека не бывает, и не надо возвращаться в эту больницу всякий раз, когда встречаешься с тётей Леной, собери волю в кулак и захлопни дверь длинного сводчатого коридора, забудь, как ждала, что вот-вот появится мама, принесёт куриный бульон. Откуда взялся куриный бульон, его варила только бабушка, но привиделся и стойко переходил-перетекал из одного больничного сна в другой; остывший куриный бульон в банке, с ряской зеленоватого жира и утопшими на дне крылышками; разогреть — и хлебать, обжигаясь, как та девчонка на соседней кровати. Завтра мама принесёт его и сядет рядом в наброшенном белом халате. Так все мамы делают.
…Уйди наконец из той больницы, забудь про страшные сиреневые трубки, похожие на дождевых червяков — они торчали, словно живот дал резиновые побеги, забудь слова «обширный перитонит», это к нему тянулись трубки. Забудь своё ожидание, что вот-вот откроется дверь и мама появится; забудь свою обиду, собери волю в кулак. Она не приходила, хотя дверь открывалась часто. Забудь обиду, как моментально забыла в тот вечер, когда мама всё же пришла — февраль кончался, — и Ника заплакала от счастья, когда за тёмным — опять тёмным! — окном возникло мамино лицо. Двери не было: теперь она лежала не в палате, а в каком-то тупичке, отходящем от коридора, как аппендикс, который больше не воспалится, пускай валяется где-то в операционной. А мама не могла войти — никого не пускали, потому что в больнице был карантин, карантин-скарлатин, и мама стояла за окном, снежинки косо летели ей на берет и на воротник. Она улыбалась из-за стекла, красивая, как Снежная Королева. Форточка была чуть приоткрыта, ветер удачно дунул, и щель стала шире. Внутри стало горячо от затопившей любви к маме. «Мне снилось, что ты приносила мне куриный бульон», — она поминутно оглядывалась, чтобы медсестра не застукала её у открытой форточки. «Приносила; вкусный?» — и мама рассказала, как ехала на двух трамваях, «он очень полезный… Тебе не передали?.. — И спокойно добавила: — Значит, украли. Какие сволочи». Из форточки несло пронизывающей стужей, и где-то остывал вожделенный бульон. Эти банки множились, и ни одна не досталась Нике, хотя мама варила для неё, своей дочки, но кто-то другой, дуя на ложку, съел его. Мама переминалась с ноги на ногу — мёрзла, и Ника чувствовала, словно это она сама стоит на холоде, под февральским ветром, и стало по-настоящему холодно. «Забери меня, пускай меня выпишут». Они шмыгнули носом одновременно, мама засмеялась. «У меня ноги закоченели, — призналась она. — Мне пора, там Алик один», — и помахала перчатками. Мамина фигура становилась всё меньше, Ника прижалась к стеклу, но снег уже перечеркнул тёмный силуэт.
Она совсем не думала в больнице про тётю Лену, только однажды всплыло стыдноватое воспоминание, как та несла её на руках, завёрнутую в плед, и мелькало лицо с размазанной тушью в машине «скорой», а потом началась больница — до того самого дня в конце марта, когда мать приехала забрать её домой. Яркое солнце било в глаза, привезённые ботинки жали — за время больницы нога выросла.
…Может, тётя Лена живёт по старому адресу? Если ещё живёт…
Самолёт мелко вибрировал, и по воде в стаканчике проходила мелкая зыбь. Унесли несъедобный самолётный обед, похожий на муляж, и мужчина в соседнем кресле — седоватая шевелюра, красные вмятины от очков на переносице — зевнул. Сейчас раскурочит пластиковый пакет, завернётся в утлое казённое одеяло и захрапит. Мужчина нажал кнопку и заказал у подошедшей стюардессы виски. Встретившись взглядом с Никой, улыбнулся с неожиданной теплотой и кивнул на планшет:
— Завидую. Мне в самолёте не удаётся читать.
Ника сидела, потягивая кофе, на удивление неплохой. Напрасно мужик завидует, её голова тоже другим занята. Начала читать — и застряла в начале второй главы, когда вспомнила, как мыла Зайца, после чего вдруг оказалась в тёти-Лениной парикмахерской, а потом и в больнице. Думала, стёрлось, а вот поди ж ты. Сама того не желая, репетировала встречу с Аликом, его семьёй, а дверь открывалась опять, и вместо шестидесятидвухлетнего солидного мужчины в неё просовывался мальчик в штанишках на лямочках: «Ни-ик?..» У мальчика были густые волосы тёмно-шоколадного цвета с криво подстриженной чёлкой. В юности чёлка исчезла, длинные волосы лежали на плечах, а пухлое личико вытянулось. Они говорили по телефону, Ника включила видеосвязь — узнает?