Ещё до исчезновения Селены со Стеном мальчишка-некромант нашёл идеальный выход из положения, в котором перенервничал. Он шёл на пруд и, держась недалеко от берега, плавал там пару кругов. Очень бодряще для конца первого осеннего месяца! Ничем не хуже абсолютно личных тренировок, которых так боялась Селена.
Сегодня понадобилось три круга. Он плыл изо всех сил и чувствовал ледяные потоки, которые поднимались со дна и от притопленных береговых скатов. Ключи, питавшие чашу пруда, привычно оказались холоднее воды на поверхности.
Вышел на берег, сходил в купальню, где Селена оставляла полотенце и прочее на всякий случай. Обтираясь личным полотенцем, на котором Лада вышила его имя, мальчишка-некромант почувствовал, что его уже не только пробирает дрожь. Его тошнит. Заплыв не помог. Сначала слегка удивлённый, он задался вопросом: «Я и правда так нервничаю? Или меня дёргают своими эмоциями все те, к кому я прицепил нити слежения? Но ведь это необходимо!»
Ближе к деревенской школе напрягать глаза не пришлось, чтобы понять: старый Бернар уже ушёл в полюбившуюся ему оранжерею. Постояв перед зданием школы, Коннор спокойно (старик Рун, дедушка Шиа, тоже спал на втором этаже, но в конце коридора) проник в неё, после чего поднялся на второй этаж. Он знал, где обычно располагаются комнаты, в которые селили тех ребят и взрослых, кому была необходима усиленная целительско-медицинская помощь.
Затаив дыхание под дверью к Вади, Коннор вскоре «получил сообщение», что мальчишка-оборотень спит. Дверь, осторожно подтолкнутая, открылась без скрипа. Застыв у порога, Коннор убедился, что Вади спит крепко после ухода старого эльфа-целителя, который поменял ему повязки и заново обработал раны, да ещё явно велел выпить обезболивающего… В комнате – две кровати. Коннор, всё так же крадучись, присел на пустовавшей кровати напротив.
Этим утром Вади выглядел гораздо лучше. Все его кровоподтёки и рассечения хоть и пугали желтоватой зеленью, но кожа на лице и на руках, выпростанных из-под одеяла, восстанавливается. А вот что внутри… Даже Коннор, заглянув по внутренним структурам его пространства, содрогнулся. Бернар прав. Вади лучше пока не вставать, да и двигаться ему лучше только с предельной осторожностью.
Коннор сидел напротив мальчишки-оборотня и думал.
Снова вспомнился Сильвестр.
Сильвестр в то время был ровесником сегодняшнего Вади. Тогда мальчишка-некромант, устав от постоянного напряжения и страха за группу перед внезапным вторжением в комнату машин, чему виной – слишком долгое выздоровление нового члена его команды; устав от постоянного отклика на чужую боль (а как иначе проверить Сильвестра? Только уподоблением ему самому!), не выдержал и обрушил на мальчишку-оборотня огромные силы. Сильвестр теперь кричал не от физической боли, а от сжигающей его некромантической магии; от боли, в которой его избитое тело восстанавливалось невероятно быстро…
Но тогда была война. Боль исцеления приходилось терпеть, потому что в занятую ими квартиру машины могли с треском выбить дверь и сразу обстрелять видимое им пространство.
Даже если бы Коннор постоянно обезболивал Сильвестра, опасность машинного вторжения в их тогдашнее убежище оставалась. Мальчишка-оборотень с трудом двигался. Поэтому Сильвестра надо было исцелить быстро.
У Вади иначе.
Время мирное. Деревня защищённая, о чём мальчишка-оборотень знает. И он может лежать сколько угодно под обезболивающими заклинаниями и артефактами Бернара до полного выздоровления.
Хотя… Коннор усмехнулся. Вади, наверное, предпочёл бы жёсткое выздоровление, чтобы снова свободно бегать здоровым вместе с компашкой Ирмы.
Бернар, пусть и сам старый ворчун, не позволит… карательного выздоровления.
…Он вздохнул, глядя на спящего.
Входя в пространство уснувшей Айны, он представлял картинку: девочка занята своими игрушками, а две неясные, но высокие фигуры – родители, – стоя у входной двери на улицу и улыбаясь, зовут её: «Нам пора! Хватит играть!»
Он буквально сунул эту живую картинку в сон когда-то безымянной малышки и получил отклик, когда её имя прозвучало примерно в такой же фразе: «Айна, милая, нам пора идти!» Расчёт с поиском имени был на характер новенькой малышки: Айна всегда, с первого дня в Тёплой Норе, была очень спокойной и дружелюбной. Не очень боялась опасностей, если сумела в одиночку спуститься в подвалы дома и найти там Фаркаса – единственно выжившего волчонка из всего помёта погибшей от бумбумов волчицы. Значит, в семье девочки всегда была доброжелательная атмосфера, а потому он и использовал сценку из мирной жизни, когда девочку не ругают копушей за опоздание, а по-доброму напоминают – о задуманной прогулке, например.