У нас дома никого не было.
– Наверное, ушли к Платоновым, – предположил я. – И Таня куда-то умотала.
– Значит, нам никто не будет мешать! – сказала Люся. – Отнеси меня в свою комнату!
Без зимней одежды она была легче, но носить её в тонком платье, прижимая к себе...
– Не буду я тебя носить, – отказался я, опуская её на пол. – И целоваться нужно поменьше, иначе скоро наплюём на все запреты и нарушим свои обещания. Испортим себе жизнь, и накроются все мои планы. Давай лучше покажу тебе упражнения йоги.
– Но хоть изредка будем целоваться?
– Обязательно. А сейчас подожди здесь, я переоденусь для занятий, а потом тебя позову.
Я показал ей шесть асан из самых полезных и объяснил, как их выполнять и на чём концентрировать внимание. Дополнительно на листе бумаги нарисовал позы и предупредил, чтобы ни в коем случае не спешила. Потом опять переоделся и проводил подругу домой.
– Завтра встретимся, – сказал я на прощание. –Сейчас займусь книгой и остальным. Отдых мне вредит: все мысли только о тебе. За год сгорю, как свеча, и тебе останутся только горькие воспоминания.
В следующие три дня не произошло ничего заслуживающего внимания. Мы ненадолго встречались, а остальное время я посвящал работе. А на четвёртый день нас показали по телевидению. Мы пропустили бы эту передачу, но позвонила Надя Платонова и сказала маме, что меня показывают по телевизору. Пока включили телевизор и он прогрелся, прошла половина нашего разговора с Самохиным. Всё это время я пытался дозвониться до Люси, но тщетно: их телефон был занят. Я положил трубку на рычаг аппарата, и он тут же зазвонил. Оказывается, Люся сама пыталась нам позвонить, чтобы сообщить о передаче. Её отец смотрел телевизор и сразу всех позвал.
– Здорово исполнили! – сказала Таня. – Не хуже певцов. Когда вы поёте вдвоём, твой голос звучит нормально.
– Ну спасибо, – обиделся я. – Я и так знаю, что вдвоём у нас получается лучше, но я и сам неплохо пою.
Эту передачу у нас видели немногие, а вот вторую, которую через два дня показали по центральному телевидению, посмотрели почти все. И опять показали только сам номер без разговора в студии.
– Ничего, – сказал я Люсе, – мы их добьём! Валентин тоже хорош! Что он мне говорил? Я думал, что они затаскают меня по разным встречам, а на деле после статьи гробовая тишина! Ты подобрала музыку?
– Ещё позавчера и уже пробовала петь. Надо будет завтра спеть вместе.
Зря я ругал Валентина. На следующий день он приехал к моему дому на служебной «Волге».
– Мне нужен ваш сын, – сказал он матери. – Извините, Галина Фёдоровна, но не получилось заранее предупредить. Нас самих поставили перед фактом. Геннадий, во дворце пионеров и школьников уже третий день проводится смотр самодеятельных коллективов. Вашего выступления нет в программе, но Тикоцкий настоял. Ты можешь вызвать сюда свою подругу?
– Мы можем задержаться на полчаса? – спросил я.
– На полчаса можем, – ответил он, взглянув на часы.
– Тогда я сейчас позвоню, а потом сбегаю сам. Это важно.
Мама увела Валентина на кухню пить чай, а я сразу же дозвонился до Люси.
– За нами приехали из Минска пригласить на концерт, – сказал я подруге. – Быстро одевайся, а я сейчас прибегу, чтобы хоть раз спеть песню.
Бежать не стал. Не хватало ещё нахвататься холодного воздуха, да и петь после пробежки... В следующий раз будут созваниваться со штабом и заранее заказывать пропуск, как делали раньше.Быстрым шагом за десять минут добрался до дома Черзаровых. Люся уже «почистила пёрышки», надев праздничную плиссированную юбку и красивый джемпер.
– Ничего, что я не в школьном? – спросила она. – По телевизору дети обычно выступают в школьной форме.
– Перебьются! Садись за пианино, времени мало. Где моя гитара?
– Ольга повесила над своей кроватью. Сейчас принесу.
– Здравствуйте, Надежда Игоревна! – поздоровался я с вышедшей с кухни Надеждой. – Люся, давай гитару! Ты начинай, а я подхвачу.
В первый раз получилось неважно, а вот во второй – уже очень неплохо.
– Больше нет времени, – сказал я. – Валентин и так мечет икру. Побежали одеваться. До свидания Надежда Игоревна!
Валентин действительно нервничал и сразу погнал нас в машину.
– Не могли быстрее? – недовольно сказал он.
– Есть новая песня, – сказал я. – Я давно над ней работал, а закончил несколько дней назад. Мы не успели толком отрепетировать, но можем спеть.
– Сначала выступите с «Качелями», а там будет видно. Николай, давай быстрее.
Шофёр, с которым я не был знаком, доставил нас к дворцу за час с небольшим. Мы вошли в вестибюль, сдали свои вещи, и Валентин повёл в зал. На сцене мальчишки и девчонки на два года младше нас танцевали какой-то украинский танец.
– Идите ближе к сцене, и садитесь на свободные места, – негромко сказал наш провожатый. – Ваш номер объявят.
Мы дошли по проходу до третьего ряда и сели на два крайних места. С полчаса с удовольствием смотрели и слушали других, пока не объявили наш номер.
– Геннадий Ищенко и Людмила Черзарова с песней «Крылатые качели»!
Я взял Люсю за руку, и мы поднялись на сцену и пошли к роялю. Ведущий поднёс один микрофон к севшей за инструмент Люсе, а второй я перенёс сам, стараясь не запутать провода. Он дал мне гитару и отошёл в сторону.
– Не волнуйся! – шепнул я подруге, видя, что у неё начинается мандраж. – Плюй на всё, тогда получится. Начинай первая.
Мы очень хорошо сыграли и спели, и я с удовлетворением заметил, что Люся успокоилась, а бурные аплодисменты, которыми нас наградили сидевшие в зале, доставили ей удовольствие. Ведущий начал нас благодарить, намереваясь согнать со сцены, но я взял свой микрофон и обратился к залу:
– Недавно я закончил работать над песней, посвящённой героям гражданской войны. Мы не успели как следует отрепетировать, но если вы будете снисходительны к исполнению, сейчас её споём.
Ведущий дёрнулся было к нам, но публика начала дружно аплодировать, и он опять отошёл в сторону, словно показывая, что не имеет с нами ничего общего.
– Песня «Погоня», – объявил я и запел вместе с подругой: – Усталость забыта, колышется чад, и снова копыта, как сердце, стучат...
Никогда мы не вкладывали в пение столько души и пели на удивление синхронно. Люди могли подумать, что я соврал насчёт репетиций. Когда закончили, я отдал ведущему гитару и подал Люсе руку. И тут зал взорвался аплодисментами! Нам аплодировали, пока не вернулись и не спели песню ещё раз. Эх, если бы она была по-настоящему моей! Под аплодисменты спустились со сцены и заняли свои места. Ведущий поблагодарил нас за выступление и объявил следующий номер. К его началу шум в зале стих, но на нас продолжали оглядываться. Надо было уйти через боковые двери. Долго сидеть не пришлось: сначала станцевали «Польку», потом девочка лет десяти спела песню о маме, и ведущий объявил об окончании смотра. Мы поднялись и быстро пошли к выходу.
– Как ты думаешь, нас засняли? – спросила Люся, увидев две кинокамеры на треногах.
– Засняли, – ответил я. – Ты уткнулась в рояль, а потом скромно потупила глазки, а я несколько раз посмотрел в зал. Снимали не в первый раз, а когда пели «на бис». Давай отойдём в сторону и дождёмся Валентина, всё равно в гардеробе сейчас очередь.
Мы подошли к окну, где нас и нашёл Валентин.
– Пойдёмте быстрее, – поторопил он. – С вами хотят поговорить. Прекрасная песня и спели вы здорово, но у ведущего чуть не случился инфаркт.
Он привёл нас в большую комнату с четырьмя составленными в ряд столами, за которыми сидели несколько мужчин и одна женщина. Из них я узнал только Тикоцкого. Мы подошли вплотную к столам и поздоровались.
– Спасибо, Евгений Карлович! – сказал я приветливо улыбнувшемуся мне композитору. – Люся, это композитор, который нас сюда вытянул. Он помог мне и с первой песней.
– Ты и без меня её исполнил бы, – сказал Тикоцкий. – Вы, без сомнения, получите за свою песню первое место, а значит, попадёте на Всесоюзный смотр, так что готовьтесь.
– А когда это будет? – спросил я.
– Когда пройдут республиканские смотры, – ответил он. – Пока дата не утверждена. Ориентируйтесь на конец зимы. Геннадий, с тобой хочет поговорить Виктор Сергеевич Попов. Он хормейстер московского Дома пионеров и октябрят.
– Садитесь, ребята! – сказал тот, кого Тикоцкий назвал Поповым. – Возьмите стулья у стены.
Пока я ходил за стульями, вспомнил, кем станет этот человек. Большой детский хор – это его детище.
– Я руковожу большим детским коллективом, – начал он, когда мы сели. – К сожалению, хороших детских песен очень мало, поэтому я рад, что ты начал их сочинять. У меня будет просьба. Я хотел исполнить «Качели»...
– Виктор Сергеевич! – сказал я. – Извините за то, что перебил. Я не являюсь собственником песен. Конечно, мне хочется спеть их самому или в паре с моей подругой, но буду только рад, если потом их споют другие. К сожалению, могу придумывать только сами мелодии, партитуру не напишу при всем желании.
– Этот недостаток присущ многим молодым авторам, – вступила в разговор женщина. – Я художественный руководитель дворца пионеров. Надеюсь, что вы у нас в гостях не в последний раз. Если потребуется помощь, обращайтесь в любое время.
– Запомните на будущее, молодые люди, – сказал мужчина с брезгливым выражением лица, – что выступать положено в школьной форме.
– Извините, а кем это положено? – ехидно спросил я. – Это ведь самодеятельность? А школьная форма предназначена только для школы. В самодеятельности может принять участие любой. Что вы скажете о сталеваре, если он выйдет на сцену в брезентовой одежде, со шлемом на голове и исполнит арию Фигаро? Я назову его придурком. Так почему этим должны заниматься мы? Для нас выступление – это праздник, а в праздник и одеваются по-праздничному.
Все, кроме этого типа, рассмеялись, а он покраснел как рак и отвёл глаза. Но я успел заметить их выражение. Зря я связался с этим дерьмом, надо было шаркнуть ножкой и сказать, что в следующий раз непременно...
– Зря ты с ним связался! – сказал мне Валентин, когда шли к машине. – Дрянной человек. Работает в министерстве культуры и теперь при случае постарается сделать тебе гадость. Больших возможностей у него нет, но всё равно... Я с вами не поеду. Сейчас Николай подбросит меня домой, а потом отвезёт вас.
До дома Валентина добрались за десять минут, а потом поехали в городок. Шофёр всю дорогу молчал, да и мы не хотели разговаривать о своих делах при постороннем.
– Вы молодцы, – сказал он, когда съехал с шоссе на бетонку. – Хорошо выступили.
– А вы смотрели? – спросил я. – Вас ведь Николаем зовут? А как полностью?
– Николай Иванович, – ответил он. – Смотрел, конечно.
– А где Сергей Александрович? – спросил я.
– Жена у него заболела, так что пока на этой машине я.
Он привёз нас туда же, откуда и забрал, – к моему дому. Мы попрощались и вошли в подъезд.
– Давай пообедаем у нас, а потом я тебя провожу, – предложил я. – Конечно, если тебе не надоели мамины борщи.
– Ладно, – согласилась она. – Твоя мама очень вкусно готовит. Скажи, зачем ты поругался с этим...
– Сглупил, – признался я. – Терпеть не могу таких типов. Ладно, забудь о нём, впредь буду сдержанней.
– Раздевайтесь, мойте руки и за стол, – сказала мама, увидев нас в прихожей. – Хорошо выступили?
– Когда мы выступали плохо? – ответил я. – Глава комиссии сказал, что первое место у нас в кармане. Весной придётся ехать в Москву.
– Правда, что ли? – не поверив мне, спросила мама у вышедшей из ванной Люси. – Он не сочиняет?
– Нам так сказали, – ответила она.
– Завтра уже десятое, – сказала мама, накладывая нам в борщ сметану, – а послезавтра вам идти в школу. Готовы?
– Понедельник – день тяжёлый, – ответил я, – а при таких перерывах в занятиях он будет убийственным. К хорошему привыкаешь быстро.
– Спасибо, Галина Фёдоровна, – поблагодарила Люся. – Изумительный борщ. Я немного соскучилась по школе. Это у него много занятий, а мне было скучновато. Хороших книг мало, а по телевизору была только одна интересная передача, да и та о нас.
– Надо же! – сказала мама. – Верно говорят, что с кем поведёшься, от того и наберёшься. Раньше я не замечала за тобой склонности к шуткам.
– Надо больше заниматься йогой! – наставительно сказал я. – Хочешь, я покажу тебе десятка три асан?
– Показывай Ольге, – отозвалась Люся. – Она готова выполнять весь день всё, что от тебя исходит, а я не собираюсь долго стоять на голове.
– От стояния на голове разглаживаются морщинки.
– Ах ты!
– Перестаньте баловаться! – сказала мама. – Доедайте первое, а я сейчас наложу второе.
– В меня больше ничего не влезет, – отказался я. – Доем борщ – и всё! Не хватало ещё растолстеть. Лучше накладывай Люсе. Можешь отдать ей и мою порцию.
– Я это припомню, – пообещала подруга. – Я тоже наелась, спасибо.
– Теперь целуй! – сказала она, когда ушли в мою комнату. – И за выступление, и за вторую порцию!
– После борща не буду! – отказался я. – У тебя на губах капуста.
– Ах ты! – она толкнула меня на кровать, а когда не удержался и сел, навалилась сверху и прильнула к губам.
Память всколыхнулась, и мои руки сами начали её ласкать...
– Теперь поняла, о чём я говорил? – задыхаясь, сказал я. – Люсенька, нельзя же так, я не железный и слишком многое помню, чтобы...
– Я поняла, – ответила она. – Но как же было хорошо, пока ты не прекратил. Ждать целых четыре года, да я раньше сойду с ума!
– Потому и говорю, что нужно прекращать. До нашей дружбы ты жила спокойно и не сходила с ума. Правильно делают, что запрещают такую любовь. Что хорошего в том, чтобы хотеть и не мочь? Я теперь буду думать только о тебе, разве что поможет медитация.
– Научи меня медитациям, – попросила она. – Раз ты их выполняешь, значит, они для чего-то нужны.
Глава 12
Последний день каникул я полностью провёл с Люсей. Мы сидели в моей комнате, потом гуляли и снова уединялись у меня. Я впервые подробно рассказывал ей о своей жизни, о мире будущего и отвечал на вопросы. По моей просьбе она захватила трико и показала, что и как выполняет. Поправив ошибки, я позанимался сам. Люся сидела на кровати, а когда я закончил с асанами, начала щупать мои мышцы.
– Прекрати немедленно, не то получишь по рукам! – сказал я. – Больше я вместе с тобой не занимаюсь йогой.
– Я не думала, что у тебя такие мышцы. Ну потрогала, что в этом плохого?
– Вот я потрогаю тебя в разных местах, тогда узнаешь. Эй, это шутка, не буду я тебя трогать!
– Но хоть поцеловать?
– Ты и так меня завела, не хватает только поцелуев!
– Как завела? – не поняла она.
– Так говорят, когда ласками вызывают возбуждение, – объяснил я. – Все, оставили эту тему. Давай ты посидишь и подумаешь о своём поведении, а я немного попишу и пойду тебя провожать.
Люся принесла с кухни табуретку, села рядом со мной и смотрела, подперев подбородок ладонью, как я заполняю страницу за страницей. Когда закончил и отложил тетрадь, подруга придвинулась ближе и прижалась головой к моей груди. Я обнял её и уткнулся лицом в волосы.
– Пусть нам многого нельзя, – сказала она, – но я счастлива. Единственное, что тревожит, это опасность для тебя, когда пустишь в ход свои тетрадки.
– Этого не избежать, – ответил я. – Постараюсь быть осторожней, но многое будет зависеть не от меня. Я не только хочу прожить с тобой жизнь, вырастить детей и нянчить внуков, но чтобы и у них была такая возможность. Знаешь, как было горько сознавать, что мои внуки вряд ли доживут до старости? Или их дети. Человек должен умирать, давая место другим, а человечество должно жить. Давай я тебя провожу, а то родители будут недовольны. Как ушла утром, так дома и не появлялась. А завтра будь готова испытать то, что я испытал после публикации статьи в «Комсомолке».
Я ошибся – и слава богу! Почти все одноклассники, живущие в городках, смотрели на каникулах наше выступление и встретили нас с восторгом. Куда девалось былое отчуждение! Меня от избытка чувств несколько раз стукнули по плечу. А во вторник в школу на «Запорожце» приехал кто-то из отдела культуры Минского облисполкома и привёз наши дипломы лауреатов республиканского смотра самодеятельных искусств. Как и говорил Тикоцкий, мы получили первое место, причём за «Качели».
– У меня нет слов! – сказала Ирина, передавая нам бумаги. – Теперь вы через два месяца поедете в Москву вместе с теми, кто занял второе и третье места.
– Да, нам говорили, Ирина Михайловна, – сказал я. – Постараемся победить и там.
К концу недели ажиотаж вокруг нас потихоньку сошёл на нет, а в воскресенье наше исполнение «Погони» передали и по местному, и по центральному телевидению. За весь январь я никого не заинтересовал, а в начале февраля обо мне опять заговорили: в продажу вышел сборник. По договору с издательством мне полагался один экземпляр, но я договорился через Валентина, что за мой счёт их оставят десяток. Рассчитываться и забирать книги уехал с мамой, предварительно отпросившись в школе. Деньги, естественно, отдал родителям, пять экземпляров книг передал в школьную библиотеку, а остальные оставил себе с целью раздать родственникам. Одну книжку, как и обещал, принёс в класс. К концу января я полностью закончил свои записи и стал думать о том, как подкатиться к Машерову. Через месяц с небольшим нынешний первый секретарь Мазуров уедет в Москву и его место займёт Пётр Миронович. Хоть он отличался простотой в общении, подобраться после повышения будет намного трудней. Я был повязан по рукам и ногам своим возрастом и школой, а родителей мог использовать только втёмную. Для начала нужно было анонимно передать письмо, составив его так, чтобы оно не очутилось в мусорном ведре. В нём же хотел описать два стихийных бедствия, которые должны были произойти в самое ближайшее время. Безусловно, о них будут говорить по телевидению и напишут в газетах. Одно из них – это торнадо, опустошившие Средний Запад США. Одиннадцатого апреля тридцать семь торнадо нанесли огромный ущерб, убив почти три сотни человек и ранив больше пяти тысяч. Другое – это землетрясение в Чили. Двадцать восьмого марта в половине пятого вечера землетрясение в семь баллов уничтожило четыре сотни человек. По шестьдесят пятому году у меня больше ничего не было, кроме ураганных ветров в Пакистане. Но ветра были ближе к лету и длились долго. Такой ветер с мутным прогнозом на май-июнь можно предсказать даже случайно, а попробуйте предсказать землетрясение с точностью до нескольких минут и с число жертв! Для передачи нужно было знать домашний адрес Петра Мироновича и иметь возможность смотаться в Минск. Я мог, ни во что не посвящая родителей, рискнуть и съездить в Минск в воскресенье. Только куда ехать? Письмо было написано и лежало за ковром. Помощь явилась в лице Валентина. В среду десятого почтальонша принесла от него телеграмму следующего содержания: «буду одиннадцатого утро заберу». Куда и для чего заберут, не сообщалось. Я позвонил Люсе, чтобы она завтра принарядилась и шла не в школу, а к нам, а сам утром,до начала уроков, сбегал в учительскую.
– Ладно, поезжайте, – сказала Ирина, забирая у меня телеграмму. – Директор заболел, а завучу я скажу.
Валентин приехал в одиннадцатом часу. Шофёром у него опять был Николай.
– Готовы? – осмотрел он нас. – Ну если да, то садитесь в машину. Ты собирался подготовить новую песню. Закончил работу?
– Вообще-то, да, – ответил я, – но до смотра ещё месяц. Может, ещё что-то подправлю. Для чего мы вам нужны?
– Вы нужны не мне, – объяснил он. – Вас попросили доставить ребята из отдела культуры. Смотр организуют они, филармония только помогает. Смотр намечен на первую декаду марта, а сегодня должны утвердить репертуар, с которым вы поедете в Москву, потому я тебя и спрашивал о песне. О чём она?
– О тех, кто по призыву партии строил в Сибири электростанции и возводил города. Называется «Прощание с Братском».
Пахмутова написала эту песню в шестьдесят восьмом году. Я знал, что для большинства её песен не использовались уже готовые стихи. Ей их писали Гребенников или Добронравов, а «Братск» – это их совместная работа. Поэтому в выборе этой песни почти не было риска.
– Серьёзная тема, – сказал Валентин, пытливо посмотрев на меня, – и очень необычная для твоего возраста. Чем вызван такой выбор?
– Если бы я жил только своим опытом, мы с вами не ехали бы в этой машине, – ответил я. – А книги для чего? Сколько я пересмотрел газет и журналов! И потом остальные наши песни уже слышали, а необычность темы может сильно помочь.
Когда подбирали песню, Люся сказала почти то же самое.
– Это недетская песня. Помнишь, что тебе сказала Лена после пения в классе? Здесь то же самое. И напишут её, по твоим словам, в шестьдесят восьмом. Стоит ли рисковать, может, лучше взять песню из далёкого будущего?
– Хороших песен и в будущем не хватало, – возразил я. – Три четверти из них о любви. Кто нам разрешит их петь? А за некоторые можно испортишь жизнь себе и близким. Например, есть очень красивая песня о белых казаках. Называется «Конь вороной». Музыку я к ней не подбирал и не собираюсь, а так спеть могу. Над Доном снег кружится словно пух, снежинки крупные ложатся в воду. Нам надо выбирать одно из двух, жизнь или смерть, позор или свободу...
– Песня красивая, – сказала она, – и спел ты очень душевно. Но как можно петь о белых? У них же руки по локоть в крови!