– Гражданские войны всегда кровавые. И побеждают в них не те, кто прав, а правыми становятся победители. Проигравшие теряют все: имущество, Родину, многие – жизни, и в истории о них трудно найти доброе слово. В нашей много тёмных пятен, о которых большинство просто не знает. Руки в крови? А у наших? Знаешь, что творили отряды ВЧК? А в Крыму, когда его взяли? Не хочу об этом говорить. А белые... Нам ведь говорили, что они сражались за фабрики и земли.
– А разве не так?
– Кто-то сражался, но таких было мало. Те успели перевести деньги и бежать. А большинство белых дралось не за барахло, а за свой мир, который разрушали у них на глазах. Ты права, мне их жалко. Ладно, бог с ней, с историей. В той жизни я видел съёмку при исполнении «Прощания с Братском». В глазах многих пожилых людей стояли слёзы. Песня из нынешнего времени, и это должны оценить.
На трассе было мало машин, и Николай ехал на предельной скорости, обходя редкие грузовики. Я задумался и не заметил, что мы едем уже по городским улицам. Наконец машина подъехала к знакомому зданию ЦК комсомола и остановилась.
– Выходим, – сказал Валентин, открывая дверцу.
– А у вас есть пианино? – спросил я, помогая выйти Люсе.
– В отделе культуры всё есть. Идите за мной.
– Валентин Петрович! – решившись, спросил я. – Вы знаете, где живёт Машеров?
– Какой именно?
– Пётр Миронович.
– А для чего он тебе? – повернулся Валентин. – Это очень занятый человек.
– Есть мысль написать повесть о его партизанской деятельности, – не моргнув глазом, соврал я. – Не всё же писать фантастику. А он мог бы кое-что рассказать и разрешить допуск к архивам. Там и секретного уже ничего нет, а они по-прежнему закрыты.
– Я не знаю точного адреса, только дом.
– Я написал письмо. Давайте после смотра съездим к его дому и бросим в почтовый ящик? А дальше пускай он сам решает, помогать мне или нет.
– Так можно, – согласился Валентин. – Этот дом в десяти минутах езды. Если хочешь, могу передать твоё письмо через секретариат ЦК. Я бываю у них два раза в неделю.
– Нет, так не хочу. В секретариате наверняка просматривают и сортируют письма, а там есть очень личное.
– Ну как знаешь, – он подошёл к гардеробу и снял пальто. – Что стоите? Быстро раздевайтесь. У меня много и своей работы.
Мы сняли верхнюю одежду и поспешили на второй этаж, где вошли в помещение, похожее на студию записи в телецентре, только без камер.
– Подождите здесь, – сказал Валентин, – а я быстро всех соберу.
«Быстро» вылилось в минут сорок. Вот стоило так спешить? Наконец за столами собрались три парня, девушка и пожилой мужчина.
– Вы выбрали, что будете исполнять? – спросил он. – По-прежнему «Качели»?
– Мы хотим спеть новую песню, – сказал я комиссии. – Называется «Прощание с Братском». Песня только закончена, поэтому исполнение может хромать. Но у нас ещё есть время подготовиться.
– Исполните, – сказал пожилой, – а потом решим.
– Я в таёжном смолистом краю встретил лучшую песню свою, до сих пор я тебя, мой палаточный Братск, самой первой любовью люблю...
Отзвучала песня, но все молчали.
– Странно... – сказал пожилой. – Как ты смог это почувствовать? У меня просто нет слов! Говоришь, мало тренировались?
– Вряд ли на конкурс выставят что-нибудь лучше этой песни, – сказала девушка. – Я голосую за неё.
Остальные тоже были «за», поэтому нас не задержали, и Валентин решил съездить к дому Машерова с нами.
– На всякий случай, – пояснил он, – чтобы ты случайно не влип в неприятности.
Ехали недолго. Все остались в салоне, а я направился к крайнему подъезду. Из него как раз вышла женщина.
– Извините, – обратился я к ней, – не скажете, в какой квартире живёт Машеров?
– А для чего он тебе? – спросила она. – Постой, это ты с девочкой пел «Качели»? Петя, тебя ищет этот молодой человек.
Я повернулся в ту сторону, куда она смотрела, и увидел подходившего Машерова, который был моложе, чем на запомнившихся мне фотографиях.
– Ты куда, Поля? – спросил он. – Надолго уходишь?
– Минут на двадцать, – ответила его жена. – Я тебе всё разогрела, обедай.
– Хорошо поёшь, – сказал мне Пётр Миронович, – и песни у тебя замечательные, особенно о Белоруссии. Пойдём домой, там и расскажешь, зачем я тебе нужен. Жаль, Лена в школе, ей было бы интересно с тобой познакомиться. Ты в каком классе?
Мы вошли в подъезд и поднялись на второй этаж к квартире Машеровых.
– В седьмом, – ответил я, понимая, что влип и планы нужно менять.
– Ну а она в восьмом. Заходи и раздевайся, у нас тепло. У тебя короткий разговор или длинный? Если короткий, то начинай, а с длинным придётся подождать, пока я пообедаю. Может, составишь мне компанию?
Почему-то вспомнился фильм «Чапаев», где он говорил: «Я обедаю – садись обедать». Я решился.
– Короткий у меня разговор, Пётр Миронович. И лучше нам поговорить сейчас, пока не пришла ваша жена. А есть я не хочу, спасибо.
– Ну тогда садись и излагай, – сказал он, кивнув на диван.
– Прочтите, – сказал я, протягивая ему конверт. – Я хотел бросить его в ваш почтовый ящик.
Машеров взял конверт, достал из серванта ножницы и обрезал край.
– А своими словами, значит, не хочешь? – спросил он, вытряхивая на стол письмо. – Ах да, ты же у нас ещё и писатель!
Прочитав первые строки, удивлённо посмотрел на меня.
– Откуда ты мог это узнать? О повышении могут знать в ЦК комсомола, а ты у них вроде бываешь, но остальное?
– Читайте дальше, я потом объясню.
– Ничего себе! – Машеров оторвался от письма и посмотрел на меня с изумлением. – Я это сам недавно узнал. А дальше написана какая-то галиматья. Кто тебя ко мне прислал?
– Никто меня не присылал. Письмо я передал только из-за, как вы выразились, галиматьи. То, что вас так удивило, написано с единственной целью – обратить ваше внимание, чтобы не выбросили написанное в мусор. Сохраните эту бумагу и проверьте, галиматью я написал или то, что будет на самом деле. Всё должно случиться уже скоро, и в новостях это прозвучит.
– Предсказатель! – с иронией сказал он, опять разворачивая письмо. – И как с этим согласуется знание государственных секретов?
– Никто не предскажет землетрясение с точностью до нескольких минут, – возразил я, – и то, какие от него будут потери. Я не предсказываю, я знаю.
– Уэллс? – усмехнулся он. – «Машину времени» читал. Тоже хочешь написать что-то в этом роде?
– Ни одно тело нельзя передать в прошлое, – сказал я, понимая, что нужно идти до конца, – а вот информацию можно. Мне было больше восьмидесяти, когда всю мою память передали тому, кем я был семьдесят лет назад. Я сам не написал ни одной книги и ни одной песни. Их должны написать другие в вашем будущем.
– Я не верю ничему из того, что ты сказал!Но если всё так, тебя нужно отвести в Москву, посадить в самый охраняемый подвал и выкачивать знания до донышка. Я не понял, в чём твоя цель? Для чего ты это принёс?
– А вы как думаете? – спросил я. – Давайте, вы на мгновение поверите.
– Допустим, поверил, – сказал он. – И что дальше?
– Человек, который знает, как будет жить мир в течение семидесяти лет, обладает огромными преимуществами перед остальными, тем более что при передаче личности из будущего сильно обостряется память. Я могу и дальше «писать» повести и забрасывать страну песнями, могу стать выдающимся учёным и изобретателем и до самой смерти как сыр в масле кататься.
– Если верить твоим же словам, ты уже начал.
– Начал, – согласился я. – Основным мотивом была необходимость прославиться. Лично мне не нужна слава, она нужна для того, из-за чего я к вам пришёл. А сделал это потому, что в будущем всё будет очень паршиво. И у вас есть шанс это изменить.
– С твоей помощью?
– Можно и без меня. Я уже много месяцев записываю то, что мне известно. Могу отдать вам записи и уйти в сторону. Но в них только основные события, помню я намного больше. И вариант с подвалом не устраивает, никто у меня таким образом ничего не добьётся.
– И где же эти тетрадки?
– Сейчас они вам не нужны, – ответил я. – Вы не верите, а я вложил в них слишком много труда, чтобы вот так отдать. Есть ещё один нюанс. К тому, что я вам дам, можно допустить только очень небольшой круг лиц, которым вы доверяете абсолютно. И нужно, чтобы в Москве обо мне узнали как можно позже. Лучше если это случится тогда, когда на месте Брежнева будете сидеть вы.
– Так! – Машеровещё раз пробежал глазами моё письмо. – Во всём этом настораживает два момента. Первое – это запись вверху, второе – твой разговор. Это разговор взрослого эрудированного человека, а не подростка. И что мне с тобой делать?
– Пока ничего, – предложил я. – До землетрясения в Чили остался месяц. Если оно вас не убедит, подождёте ещё двадцать дней. Уж нашествие торнадо вам никто не предскажет, да еще с такой точностью. А когда будете готовы к серьёзному разговору, тогда и поговорим. Позвоните в ЦК комсомола, и они привезут меня к вам. Только первая беседа должна быть с глазу на глаз, а дальше уже решать вам. Идите обедать, а то сейчас придёт Полина Андреевна и вам влетит за остывший обед. А я тоже побегу, меня ждёт машина.
– Как ты убедил ребят из ЦК комсомола привезти тебя ко мне?
– Сказал, что хочу писать книгу о партизанах Белоруссии и конкретно о вас. Везли не на встречу, я лишь хотел узнать номер квартиры и опустить письмо, а нарвался на вашу жену.
– Хорошо, что нарвался. Я не стал бы сам проверять твоё письмо, а отдал бы кому следует. Не хочется мне тебя отпускать...
– До лета я никуда не денусь из военного городка, только в начале марта посылают в Москву как лауреата. Но я могу и отказаться. Подругу только жалко.
– Это ту девочку, с которой ты поёшь? Славная, и голос замечательный. Она знает?
– Только сам факт, я не посвящал её ни во что серьёзное.
– Ладно, беги и постарайся никуда не запропаститься. Тетради где?
– Под тахтой родителей. Зря смеётесь, у меня нет сейфа.
– Уже уходишь? – спросила вошедшая Машерова. – Жаль, скоро из школы прибежит Лена, мы вас познакомили бы.
– В другой раз, Полина Андреевна! – сказал я. – Меня ждут люди с машиной, до свидания!
– Мы видели, как он тебя забрал, – сказал Валентин, когда я сел в машину. – Ну как, поговорили?
– Поговорили. Он будет думать. Спасибо вам!
– За что? – удивился он. – За машину?
– И за машину тоже, а главное, за помощь в организациях выступлений. К мальчишке с улицы было бы другое отношение. Когда едем домой?
– Сейчас поедете, только довезёте меня до работы.
Всю дорогу до моего дома молчали. Когда попрощались с Николаем, Люся предложила:
– Давай не будем к тебе заходить? Проводи меня домой и расскажи, о чём вы говорили.
С рассказом я уложился в несколько минут.
– Значит, он всё знает, но ничему не поверил, – подытожила она. – А после землетрясения?
– Я думаю, что он не будет ждать этих торнадо, – сказал я подруге. – В любом случае отношение к тому, что я скажу, будет совершенно другим. У меня ведь есть что сказать и помимо стихийных бедствий.
– А что будет, когда он поверит?
– Если пустят в ход то, что я записал, в Москве всё равно узнают. Главное, чтобы не связали со мной. И ещё нужно убрать кое-кого из нынешнего руководства, иначе ничего не изменится. Мы предотвратим одно покушение, а они организуют другое. Не нужно тебе в это вникать. У нас и о тебе был разговор, и я сказал, что ты знаешь только сам факт переноса личности. Не стоит никому знать, что тебе известно больше, да и не собираюсь я тебя во всё посвящать. Меньше знаешь – крепче спишь. Тебе от этих знаний никакой пользы, а неприятности могут быть.
– Так мы едем на смотр или нет?
– Вроде едем. Я думаю, что он не будет ничего предпринимать. В такое трудно поверить, а когда все доказательства – это слова пишущего фантастику мальчишки... Можно, конечно, пустить в ход моё письмо, потому что в нём написаны действительно серьёзные вещи, но он на это не пойдёт. Если что и сделает, то после двадцать восьмого марта. Сколько тут ждать!
Меня никто не побеспокоил, и нас отпустили на смотр в Москву. О том, что сделал Машеров, я узнал позже. Вместе с приставленным к нам работником ЦК комсомола отправили лейтенанта минского КГБ. Представилась она работником областного отдела культуры и опекала ненавязчиво, в отличие от комсомольского вожака. Выехали на поезде за три дня до начала смотра. Сели в два купе: в одно женщины, в другое я с остальными мужчинами нашей делегации. Одно место было у нас свободным до самой Москвы. Поселили в гостинице «Юность» и весь следующий день возили по экскурсиям, включив в программу посещение Мавзолея.
Первого места мы не получили, не получили даже второго. Нам бурно аплодировали, но места давали не за песню, а за номер в целом, а по исполнению мы не дотягивали до занявших первые места.
– Третье место – это тоже не дырка от бублика, – сказал я Люсе. – А вообще, с этими конкурсами нужно заканчивать. Выехали на ворованной песне и твоём голосе. Известность большая не нужна, поэтому будем изредка петь у Самохина, и всё. Это будет честнее.
У отдела культуры были запланированы какие-то встречи, но мы после возвращения от всего отказались.
– Имейте совесть! – сказал я возмущённым такой неблагодарностью комсомольским работникам. – Мы и так пропустили столько учебных дней! В конце марта будут каникулы, тогда можно куда-нибудь съездить, да и то только один раз. А пока к вам большая просьба отправить нас домой. Не обязательно на «Волге», мы согласны даже на газик.
– Сильно разочарованы? – спросил я Валентина, который вышел с нами распорядиться насчёт машины.
– Есть немного, – ответил он. – А вы, я смотрю, совсем не расстраиваетесь?
– Я не настолько высокого мнения о своём голосе, – сказал я. – Те, кто занял первое и второе места, были во всём лучше нас. На что обижаться? А вот ваши ребята на нас обиделись. Скажи им, что мы устали и хотим отдохнуть, да ещё пропустили неделю занятий. Мне стыдно за грубость, но если бы я шаркал ножкой, они нас уламывали бы ещё часа два.
На этот раз домой вёз Сергей.
– Здравствуйте, Сергей Александрович! – радостно поздоровался я. – Выздоровела жена?
– Умерла, – ответил он и больше до самого городка не произнёс ни слова.
Приехали в среду, семнадцатого марта, около часа дня. Подождав, пока закончатся уроки, я оделся и вышел встречать ребят из школы. Как обычно, Сергей с Игорем шли вместе.
– Привет! – поздоровался я с ними. – Сергей, дай на час тетради! И надо узнать, что вам задали на завтра.
– Привет! – отозвался он. – Поздравляю! Пойдём ко мне, половина тетрадей дома.
– Здравствуй! – поздоровался Игорь. – Когда приехали?
– Два часа назад, – ответил я. – Пошли быстрее, мне наверняка много переписывать, а тебе ещё самому делать уроки.
Остаток вечера я делал письменные задания и просматривал учебники за всё пропущенное время. Память памятью, но сделать это было нелишним. Люсе сейчас труднее, но я ничем не мог ей помочь. Ничего, за два дня догонит, а завтра нас никто не будет спрашивать.
Утром я чуть не поругался с директором, который непременно хотел устроить нам торжественную встречу. Хорошо, что он перед этим поговорил со мной.
– У меня только наладились отношения с одноклассниками, а вы хотите всё испортить! – сказал я. – Можете снижать оценку по поведению, но если вы устроите встречу, я в этот день не приду в школу!
– Как хочешь, – недовольно согласился Новиков. – У Черзаровой такое же мнение?
– У нас одно мнение на двоих. Не обижайтесь, Виктор Николаевич, но это лишнее.
Дальше всё пошло как обычно. Двадцать третьего нам сообщили четвертные оценки, и я сказал обрадованному Сашке, что не собираюсь трогать его лоб. Двадцать четвёртого за нами прислали машину для проведения встречи со школьниками Минска. Машина и шофёр были другими. Я воспользовался случаем и заехал в редакцию передать рукопись. Мы не отдали её машинистке из-за большого объёма. Не хотелось нагружать её бесплатной работой, а отец не мог совать деньги. Но я обговорил этот вопрос заранее. Писал разборчиво, поэтому в редакции были согласны и на тетради. Встреча прошла не так скучно, как я думал, и закончилась тем, что мы спели свои песни. Но я сразу предупредил парней из отдела культуры, чтобы больше на нас не рассчитывали, каникулы и без того короткие. Двадцать восьмого марта слушал новости по телевизору, но о землетрясении не сообщили. А на следующий день за нами приехали.
Глава 13
В дверь позвонили около десяти утра, когда я был в своей комнате, и её открыла мама. В прихожую зашёл мужчина лет тридцати в штатском, который, не представившись, сказал, что должен отвезти меня в минский обком партии.
– Кому я там понадобился? – спросил я, опередив маму. – И кто вы? Я никуда не поеду с неизвестным.
– Васильев, – буркнул он.
– У вас есть документы?
– Как хотите. Отвезу одну Черзарову. Она уже в машине.
– Хорошо, сейчас переоденусь, – внутренне похолодев, согласился я. – Подождите в большой комнате, это недолго.
– Вам просили напомнить о тетрадях, – сказал он, заходя в комнату.
– А вот тетради от меня получат только после личного разговора, – насмешливо сказал я. – И на тахту можете не смотреть: там их уже нет.
Сразу же после приезда из Москвы я перепрятал свои записи в сарай. Он понял, что я не вру, и ничего не сказал. Оделся я минут за пять, поцеловал взволнованную маму, сказал, чтобы не волновалась, и вслед за Васильевым вышел из квартиры.
– Такой стиль работы – это ваша инициатива или вам приказали на меня надавить? – спросил я, следуя за провожатым. – У Черзаровых вели себя так же?
– Садись в машину, – не отвечая, сказал он и сам сел рядом с водителем.
Я открыл дверь, сел рядом с Люсей и демонстративно поцеловал её в щёку.
– Привет, солнышко! Решила со мной прокатиться?
– Сказали, что нужно ехать в обком партии, – ответила она. – А что не так?
– Всё так, непонятно только, для чего ты понадобилась обкому партии.
– Ты всегда такой наглый? – не выдержал Васильев.
– А какого отношения вы хотели? – спросил я. – У меня мать сердечница, а вы заставили её волноваться. Люсь, он хоть что-нибудь вам объяснил?
– Вам всё объяснят на месте, – ответил он и дальше всю дорогу молчал.
«Место» оказалось ничем не примечательным пятиэтажным домом, к одному из подъездов которого подъехала машина.
– Идите впереди, – сказал Васильев. – Первый этаж, третья квартира.
Я выбрался из машины, помог выйти Люсе и, взяв её под руку, повёл в подъезд. Подойдя к нужной квартире, позвонил. Открыл молодой накачанный парень.
– Здесь продаётся платяной шкаф? – спросил я.
– Проходи, юморист, – сказал сзади Васильев. – Пропусти их, Семён.
Мы зашли мимо посторонившегося здоровяка в прихожую.
– Снимайте свои пальто, – сказал Васильев. – И обувь оставьте здесь. Тапки возле зеркала.
В квартире было четыре комнаты, ждали нас в крайней справа.
– Здравствуйте, Пётр Миронович, – поздоровался я. – Людмила, позволь представить тебе лидера белорусских коммунистов! А вот гражданина рядом с ним я не знаю, но наш провожатый явно из числа его подчинённых. Есть в них что-то неуловимо похожее.
– Он всегда так себя ведёт? – поинтересовался у Машерова пожилой крепкий мужчина с седыми, зачёсанными назад волосами.
– Я беседовал с ним один раз, – ответил Машеров. – Вроде был нормальным.
– Я нормальный, когда ко мне нормально относятся! – сказал я. – Я же вас просил! Неужели трудно было прислать Валентина? И зачем вам Людмила? Чтобы давить на меня? Я вам говорил о приватной беседе? Это нужно и вам. Наверно, и запись включили?
– Что нужно, то и будем делать! – отрезал седой. – Возрастом не вышел нас учить. Лучше объясни, откуда узнал об этом?
На стол легло моё письмо.
– Давай сядем, – сказал я Люсе, направляясь к небольшому дивану, – а то сами не предложат. Что вам от меня нужно? Узнать, где я это прочитал? Мне нечего от вас скрывать, всё расскажу. Все эти секреты бывшего СССР свободно выставлялись в интернете. Любой мог сбросить даже на часы с голо, а у меня был хоть и раритетный, но стационарный комп.
– Как это бывшего? – оторопел седой.
– Кто он? – показал я на него рукой.
– Это мой друг, – ответил Машеров.
– Дружба – это святое, – согласился я, – только всё-таки нужно было послушать меня. Поговорили бы, а потом решали, кому и что можно доверить.
– Ему я могу доверить собственную жизнь! – твёрдо сказал Машеров.
– Позовите кого-нибудь из своих ребят, – сказал я седому. – Пусть отведут мою девушку в другую комнату. Ни к чему ей слушать то, что я вам скажу.
– Пройди на кухню, – сказал Люсе седой. – Там должен быть Семён. Попейте с ним чай.
– Сейчас я вам кое-что расскажу, – сказал я им. – Потом вы отвозите нас домой и забираете мои тетради. А в дальнейшем можете на меня не рассчитывать!
– А как же мир? – спросил Машеров.
– Да провались этот мир в тартарары, – с горечью ответил я. – Если так ведут себя самые честные и порядочные люди, для кого надрывать пуп?