– Наши наверняка понесли большие потери, – сказал я Люсе. – Надо будет поговорить с Брежневым. Где только не воевали наши ребята после Кореи, и всегда это непонятно почему скрывали. Я читал, что родным погибших не делали никаких выплат. Может быть, и врали, но, если и платили, то гроши, а это неправильно. Одно дело, когда защищают свою Родину, хотя и это нужно прославлять и достойно вознаграждать, и совсем другое, когда посылают к чёрту на кулички.
Случай поговорить представился уже на следующий день, когда генсек прислал за нами машину.
– Оружие не бери, – предупредила Белова, – иначе придётся сдавать.
– Лежит в сейфе, – сказал я. – Сейчас уберу туда же документы и через две минуты будем готовы.
– Что так долго? – недовольно спросила Елена, когда мы сели в салон «Волги». – Это твои две минуты?
– Извини, забыл, что ни одна женщина не соберётся за две минуты, – ответил я. – Так что делайте поправку на мою подругу и приезжайте пораньше.
– Я лучше вообще никуда не поеду, чем ехать растрёпой, – обиделась Люся. – И не так уж много времени я у вас забрала.
– Не обижайся, – сказала Елена. – Леониду Ильичу нужно куда-то уехать, и он попросил доставить вас быстрее.
Водитель спешил, и уже через пятнадцать минут подъехали к нужному дому.
– Здравствуйте, молодёжь! – поздоровался Брежнев, когда мы зашли к нему в квартиру. – Хотел с вами пообщаться, но не думал, что вы так задержитесь. Можно было поговорить по телефону, но я уже стал забывать, как вы выглядите, да и Вика должна вот-вот прибежать. Не хотите посетить ёлку в Кремле?
– Спасибо, – поблагодарил я, – с удовольствием сходим. Леонид Ильич, не скажете,какие потери среди наших ракетчиков во Вьетнаме?
– Большие, – нахмурился он. – Пятая часть по людям и треть установок, но, по оценкам специалистов, спасли десятки тысяч вьетнамцев.
– Если бомбардировки не возобновятся, то не десятки, а сотни тысяч, – уточнил я. – И не обращайте внимания на тот хай, который поднимется на Западе, и наградите тех, кто достоин. И сделайте это открыто. Никто из наших противников не скрывает своих действий, одни мы всё засекречиваем. В результате страдают наши люди, а на Западе всё равно узнают и нас обвинят. Наплюйте! Семьям пострадавших нужно оказать материальную помощь. Кричим об интернациональном долге и всячески скрываем его исполнителей. Пошли на хрен все за бугром, кому это не нравится! В мире уважают силу, с ней и будут считаться. А наш народ это оценит! В моё время руководство сильно ругали за забвение тех, кто воевал во всех необъявленных войнах, начиная с Кореи.
– Мы рассмотрим этот вопрос на Политбюро, – пообещал он, – а я предварительно поговорю с Сусловым. Вы дождётесь Вику? Вот и хорошо.
На ёлку в Георгиевский зал мы не попали из-за Люси: поднимаясь по лестнице, она умудрилась потянуть связки на левой ноге.
– Уже двадцать шестое, а ногу ты растянула сильно, – сказал я плачущей подруге, – поэтому ёлка в Кремле однозначно накрылась. Ничего, живём не последний год, а пока хватит и наших ёлок.
Глава 31
– Я сама дойду!
– Я тебе дойду! – рассердился я. – Уже прошлась вчера сама, и какой результат? Обновила растяжение и теперь будешь опять валяться в постели. Поэтому скажи спасибо за то, что носят на руках!
– Спасибо.
– Так-то лучше! – Я взял подругу на руки и вышел с ней в прихожую. Здесь на ощупь обул старые осенние туфли, которые использовал для пробежек из одной квартиры в другую, открыл входную дверь и вынес Люсю на лестничную площадку.
Как назло, снизу поднимались соседи, живущие на пятом этаже.
– С наступающим Новым Годом! – поздравил я остолбеневшую пару. – Не обращайте внимания, у девушки травма ноги.
Пройдя мимо них, я открыл нашу дверь и занёс подругу в квартиру. Здесь уже собрались обе семьи. Два сдвинутых стола ломились от совместной готовки наших матерей, у окна стояла шикарная ёлка, а телевизор отодвинули и повернули так, чтобы всем было видно.
– Куда тебя сгружать? – спросил я. – Может, положить на тахту и кормить из ложечки?
– Посади на этот стул, – показала мама. – Здесь удобней сидеть и не придётся поворачиваться, чтобы смотреть телевизор. Садитесь, скоро начнут показ фильма!
– Давайте поедим, пока идут новости, – предложил я, – а то сейчас изойду слюной.
Мама принесла пюре, и все его наложили в тарелки, потом то же сделали с мясом.
– Остальное берите сами, – сказала она и села за стол рядом с отцом. – Наконец-то!
Объявили наш фильм, и в обвешенный гирляндами ламп самолёт начали грузиться Деды Морозы. Потом пошли титры, после которых показали заснеженную поляну с танцующими парами.
– Ешьте, пока всё не остыло, – сказал я, видя, что все уставились в телевизор. – Интересное не скоро, а нас покажутчуть ли не в самом конце.
Пока танцевали ряженые, мы утолили первый голод, потом с удовольствием послушали Пьеху. После её номера Хохряков выбрал себе в качестве охотников Леонова с Анофриевым и выдавал им музыкальные инструменты вместо ружей. Напевая шуточную песню, они пошли в лес искать артистов. Белоснежку с гномами, игру на пиле и братьев Мартьяновых с их плюшевым тигром смотрели без интереса. Интермедия Мироновых была откровенно слабой, но все смеялись. После азербайджанского квартета «Гайя», наконец, появилась троица комиков из «Кавказской пленницы». Сначала они просто бегали по лесу, а потом показали отрывок из фильма с песенкой о султанах. Выступление гимнастов и балет я посмотрел с интересом. Первая серия закончилась русским танцем.
– Когда покажут вас? – спросила Ольга. – Сколько ещё ждать?
– Примерно через полчаса, – сказал я. – Смотри балет. Красиво танцуют. «Вальс цветов» из «Щелкунчика». Всегда слушаю его с удовольствием.
– А почему Пьеха поёт второй раз? – спросила Ольга, когда зазвучал «Манжерок».
– Потому что она замечательная певица, – сказал я. – Магомаев тоже будет петь два раза.
– Уж басню можно было бы не рассказывать, – сказала Надежда. – Наконец-то он закончил!
– Майя! – обрадовалась моя мама, любившая Кристалинскую.
Певица поведала об ушедшем детстве, и начался танцевальный номер.
– Это Шубарин! – вскочила Таня. – Смотрите, как он будет танцевать!
– По-моему, ещё четыре номера, а потом будем мы, – припомнил я.
– А ты откуда знаешь? – удивилась Ольга. – Этот фильм показывают в первый раз!
– Режиссёр сказал, – соврал я. – Оттанцевал твой Шубарин, Танечка. Сейчас сыграет оркестр, а потом начнёт танцевать толпа таких же шубариных, только чёрных.
– Как это? – не поняла сестра.
– Балет Дагомеи, – объяснил я, – или то, что негры называют балетом. Да, забыл, будет ещё петь Адамо.
– Мой рояль! – обрадовалась Люся. – Я играла на нём в нашем номере.
Сыграл оркестр Орбеляна, спел Адамо и закончился негритянский балет.
– Мама, вот они! – закричала Ольга.
Посмотреть наш номер было действительно интересно.
– Не думала, что удастся твоя затея, – сказала Таня. – Вам помогали?
– Только свели с режиссёром, – ответил я. – Если бы он зарубил номер, никто не стал бы вмешиваться. Почему так плохо едите? Скоро уже есть торт, а почти все закуски целые. Я же говорил, что нужно меньше готовить. Как хотите, а я поем. Никто не будет печень трески?
– Сейчас будут бить куранты! – сказала Люся. – Нужно выпить, а ты лопаешь!
– Я вам тоже плесну, – сказал отец, разливая по бокалам шампанское.
– А мне? – протянула свой бокал Ольга. – Хоть чуточку!
– Володя, дай ей самую каплю, – сказала Надежда. – И мне только на донышко.
– Ну что же, – сказал отец, поднимая бокал под бой курантов, – год был для нас... удивительным и полным сюрпризов. Давайте выпьем за всё хорошее, что в нём было, а было его немало!
В половине первого Ольгу отправили спать, а остальные просидели за телевизором до двух часов. Смотрели праздничную программу, обсуждали наше выступление и продолжали подъедать закуски. Потом убрали со стола, разместив недоеденное по двум холодильникам, и разошлись по своим комнатам спать.
– Ой, мы забыли о бенгальских огнях! – вспомнила Люся, когда я перенёс её в их квартиру и посадил на кровать.
– И хорошо, что забыли, – отозвался я. – Их нужно жечь на улице. И вони не будет, и ничего не загорится. Да и что в них интересного?
– Когда ты так говоришь, я вспоминаю, что ты намного старше меня, – вздохнула она. – В тебе слишком много рассудительности. Всё-то ты знаешь, и ничего тебе не интересно.
– Я предупреждал о своём преклонном возрасте? Смотри, ещё не поздно выбрать кого-нибудь помоложе и безрассудней. Правда, тогда придётся ждать два года, а мне – ещё больше, пока подрастёт Вика. Зато породнюсь с генсеком.
– Ах ты бессовестный! – Люся повалила меня на кровать и навалилась сверху. – Задушу! Не мне, так и никому!
Я кубарем скатился с кровати и отошёл к двери, застегивая пуговицы на рубашке. Доиграемся когда-нибудь...
– Пойду, а то твои родители из-за меня не ложатся, – сказал я и вышел из её комнаты.
– Уже уходишь? – спросила Надежда, которая стелила постель.
– Да, пойду. Спокойной ночи.
Странный вопрос. Что, уже можно не уходить? Я зашёл в нашу квартиру и запер за собой дверь. Родители легли, но из-за меня не выключили торшер. Это сделал я, после чего на ощупь прошёл в свою комнату и сел за стол. Слова подруги о возрасте неожиданно больно задели. Неужели я действительно такой скучный и нелюбопытный? Или дело в том, что мне неинтересно многое из того, что составляет жизнь людей этого времени? Я стал молодым, но воспринимал действительность больше как человек двадцать первого века. То, что заставляло смеяться других, вызывало у меня только улыбку, да и в отношении многого другого планка оценки была поднята выше. Старость в этом виновата, или я просто видел много такого, что современные люди даже не могли себе представить? Посидев ещё немного, я решил не травить душу, а сделать выводы и чаще интересоваться мнением подруги.
Несколько дней мы только отдыхали, потом Люся нехотя села за учебники, а я тоже возобновил свою работу. В воскресенье, девятого, нас отвезли к Брежневу. Он увёл меня в свой кабинет, а в Люсю вцепилась Вика, которой было интересно, как нас снимали в фильме.
– Хочу поблагодарить, – сказал он, когда мы сели в кресла. – Наступление американских войск во Вьетнаме захлебнулось. Если бы не поддержка с воздуха, оттуда вообще мало кто ушёл бы. Бои ещё идут, но успеха у них уже не будет. А потери очень большие и у американцев, и у сайгонцев.
– Не было операции «Боло»? – спросил я.
– Нет, они больше не посылают авиацию в Северный Вьетнам.
– Значит, реальность сильно изменилась и остальные прогнозы по Вьетнаму можно выбросить в корзину. Теперь события там пойдут по-другому.
– Кое-что могут и повторить, – сказал Брежнев. – Ладно, этим занимаются, и всё на контроле. Давай поговорим о вас. С какого возраста в твоё время разрешали вступать в брак?
– По закону общепринятый возраст устанавливался в восемнадцать лет. При наличии уважительной причины он мог быть снижен органами власти для обоих супругов до шестнадцати лет, а в исключительных случаях ещё больше. Этот предельный возраст в разных местах был своим, обычно четырнадцать-пятнадцать лет.
– Совсем сошли с ума: женить детей! Я могу понять, когда шестнадцать лет, да ещё в виде исключения, но четырнадцать – это не лезет ни в какие ворота.
– Такое было редко, больше на Кавказе или в Азии. В России и в шестнадцать выходили замуж из-за беременности.
– У нас готовится новый закон о браке, – сказал Брежнев. – Органам местной власти будут даны права снижать брачный возраст на два года, как ты и говоришь, в исключительных случаях. Но его должны принять только в следующем году. Единственное законное основание для вашего вступления в брак – это решение Президиума Верховного Совета. Его указы и постановления часто носят закрытый характер. Я договорился с Подгорным, так что скоро мы вас поженим. Вы собираетесь жить в семье или отдельно?
– До восемнадцати лет я думаю жить вместе с родителями.
– Это хорошо. Когда вступит в силу новый закон, ни у кого не возникнет вопросов, да и вы к тому времени станете старше. Надеюсь, ты не планируешь детей? Значит, через месяц поженитесь, а квартиру получите позже. Супругами будете только для родных, остальным необязательно об этом знать.
– Дадите свидетельство этого подпольного брака? – спросил я. – Или всё только на словах? А то у матери Люси случится инфаркт.
– Всё будет совершенно законно, в том числе и документы. Не хочется только привлекать к вам ненужного внимания. Одно дело ваши выступления или твои книги, и совсем другое – постановление президиума высшего органа власти. Я этого не затевал бы, если бы не видел, что вы скоро поженитесь без загса.
– Подготовились к захвату посольства в Пекине? – спросил я, чтобы перевести разговор.
– Многих вывезли, – ответил он. – Остальным придётся перетерпеть.
– А что планируют делать с Солженицыным?
– А что бы ты сам с ним сделал? – с любопытством спросил он.
– Я затрудняюсь ответить. Понятно,что он для многих как геморрой в заднице, только не нужно изгонять за границу, его туда вообще нельзя пускать. Сколько помоев выльет потом на нас этот святоша. В январе он должен дописать свой «Архипелаг ГУЛАГ», в который нас будут тыкать мордой.
– Ты его не любишь, но перекладываешь решение на других, – заключил Брежнев. – Почему? Не хочешь пачкаться?
– А за что его любить? – сказал я. – Человек старательно выискивает у нас самое плохое, не желая замечать ничего хорошего. Его, понимаете ли, обидели, когда раскулачили родню и арестовали за несдержанный язык, после чего он разочаровался в коммунизме. Достаточно посмотреть на то, кто потом делал его совестью русского народа, чтобы определить своё отношение.
– Ты помнишь наш разговор насчёт выступлений? – спросил Леонид Ильич. – Что-нибудь надумал?
– Готовим большой концерт на весну, – сказал я, – к первому мая или к девятому. Не хочу пристёгиваться к чужим выступлениям, поэтому готовы выступить где угодно, лишь бы сделали запись, а её потом можно показать на телевидении. Должны подготовиться к середине марта, так что можно не ждать праздников.
– Я поговорю с Сусловым, – пообещал Брежнев. – Он что-нибудь придумает. Ладно, пойдём есть торт и пить чай. Сегодня у внучки двойной праздник: вы и «Наполеон».
День рождения Люси, как по заказу, пришёлся на воскресение. Естественно, что на нём присутствовала и Вика. О том, что она подарила подруге, я узнал только вечером, после окончания праздника.
– Смотри, – Люся разжала ладонь, на которой лежали два золотых кольца. – Примерь своё, а то я могла ошибиться. Моё надевается идеально.
– Моё тоже нормально. Как ты умудрилась измерить мой палец?
– Не скажу. Вика передала слова деда, что нам не придётся ездить в загс. Документы подпишем задним числом. Я, конечно, рада, но так хотелось побыть невестой, надеть белое платье... Почему-то хочется плакать.
– А кто нам мешает сыграть свадьбу через год с небольшим? – сказал я. – К тому времени появятся и друзья, а сейчас и приглашать некого, разве что Брежнева с Сусловым.
Я добился своего: она рассмеялась.
– Есть ещё вариант, – предложил я. – Можно пригласить всё милицейское начальство Москвы, мы их знаем по «Сосновому». Люди ответственные и никому ничего не раззвонят, а вот насчёт Вики не уверен.
– Зря ты так к ней относишься, – защитила подругу Люся. – Она никогда не сделает ничего, что пойдёт тебе во вред. Знаешь, что она мне сказала? Я, говорит, люблю вас обоих, но Гену – больше. Жаль, что я так поздно родилась. Вот так! И дед с ней говорил, так что можешь быть спокоен: не будет она болтать.
– И когда же вас будем женить? – подошёл к нам Иван Алексеевич.
– Скоро, папа, скоро! – сказала Люся. – Вот посмотри на подарок Брежнева. Только наш брак зарегистрируют, а свадьбы пока не будет.
– А что так? – удивился он.
– Не хотят, чтобы мы выделялись, – объяснил я. – Скоро должны принять новый закон о браке, тогда и сыграем свадьбу задним числом.
– А если будет ребёнок? – спросила Надежда, которая слышала наш разговор.
– Мы пока не хотим детей, – сказал я, – но если так получится, просто прекратим скрывать наш брак. Он совершенно законный.
– Я сначала окончу институт, – покраснела Люся, – а потом будем думать о детях.
Всё произошло на редкость буднично. В очередной приезд Елена предложила нам написать заявления о вступлении в брак, а через день привезла книгу регистрации и оформленное свидетельство. Мы расписались и забрали книжечку, которая одним фактом своего существования полностью меняла наши отношения.
– Пойдём огорошим твою маму, – предложил я. – Или начнём с моей?
– Я жена? – до конца не веря написанному, уставилась она в свидетельство.
– Пока только формально, – сказал я. – Если родители кое-чем поделятся, сегодня станешь настоящей. Не рада?
– Ты даже не представляешь, как я рада! – ответила она. – Только сердце просит праздника, а мне тебя отдали как билет в кино.
– Давай сначала скажем матерям, а потом я с кем-нибудь из парней куратора пробегу по магазинам, и вечером устроим пир! Вот и будет праздник. Пусть это не свадьба, но с нами разделят радость самые родные и близкие люди.
Надежда обрадовалась до потери сознания.
– Что это? – спросила она, когда дочь протянула ей наше свидетельство.
– Можешь нас поздравить, мама! – сказала Люся. – Мы теперь муж и жена! А это свидетельство о браке.
Сознания моя тёща не потеряла, но ей стало плохо, поэтому я помог лечь на диван, а Люся сбегала на кухню за водой.
– Ну что вы, мама! – сказал я. – Мы ведь давно говорили о том, что это скоро случится.
– Роди дочь и вырасти её, умник! – слабым голосом ответила она. – А потом к тебе подходят и говорят, что она уже не твоя, и суют под нос бумажку с печатью!
– Я не увожу её за тридевять земель, – возразил я. – И она не перестанет быть вашей дочерью из-за замужества. А к дочери получите сына. Чем плохо?
– Всем хорошо, – сказала она. – Плохо только то, что у вас всё слишком рано. А от такого сына, как ты, откажется только дура.
– Тогда вы полежите, а мы пойдём обрадуем мою маму, – сказал я, видя, что ей стало лучше. – А потом я сбегаю в магазин и наберу продуктов. Посидим вечером и семейно отметим.
Моя мама не стала падать в обморок. Поначалу она нам не поверила, а когда рассмотрела документ, прослезилась и принялась нас целовать, называя Люсю дочкой.
– Мам, – сказал я, – сейчас сбегаю в магазин и принесу всё, что нужно, а вы с Надеждой по-быстрому накроете столы. Я думаю, что не нужно ничего готовить, обойдёмся закусками. Сходи пока к Черзаровым, посмотри, оклемалась ли Надежда.
– А что такое? – всполошилась мама.
– Слишком много радости за один раз, вот ей и стало немного нехорошо.
Мама, как была в домашних тапочках, побежала к подруге, а я взял из шкатулки деньги, прихватил на всякий случай пистолет и пошёл одеваться.
– Я пойду с вами! – решила Люся. – Подождите, я быстро.
Я позвонил в квартиру куратора и сказал открывшему дверь парню:
– Вадим, нужно срочно организовать застолье. Помоги смотаться в гастроном и набрать всякой всячины к столу. Или позови Игоря, мне без разницы.
– Подожди в подъезде, – ответил он. – Я сейчас оденусь.
– Я взяла сумки, – сказала уже одетая жена. – Мог бы и сам подумать! Кто пойдёт?
– Сейчас соберётся Вадим. Пойдём к выходу. Пока его нет, буду тебя целовать, чтобы не тратить время попусту.
До гастронома было рукой подать. Продукты покупал сам, а телохранителя попросил купить бутылку водки.
– Что отмечаете? – спросил он.
Эти ребята из Комитета, как в своё время Сергей, поначалу относились ко мне... не очень, хотя добросовестно выполняли свои обязанности. Потом, когда мы лучше узнали друг друга, отношение изменилось. Им я мог открыть великий секрет своего бракосочетания. На их службе болтливость не приветствовалась, да и без этого они не были трепачами. Но всё равно ведь не поверят.
– Всё прогрессивное человечество отмечает третьего марта день писателя, а я тоже писатель. Эх, бухну!
– Трепло! – высказался он обо мне. – Поднимай выше сумку, а то грохнешь бутылку об ступеньки и чем будешь бухать?