Затмение… И бессилен свет!
Что же делать?!
Недолгая их совместная жизнь в Париже — с терпением, мукой, скрытностью — оборвалась случившимся в Цюрихе.
Малыш Коля в тамошнем пансионе для глухих делал успехи. Он не только научился говорить и приобрел запас слов на немецком, но даже и рифмовал их. Луиза Ивановна писала, что он говорит звонким голосом, но слегка монотонными фразами — не имея возможности соотнести свою речь со слышимым от окружающих. Городское правление наконец доподлинно установило, что его отец атеист и политический эмигрант: был сделан запрос в русское посольство о Герцене и Луизе Ивановне. Отзыв был соответствующим. И вот пожилая дама с ребенком шести лет высылались из города.
Натали кинулась туда как птица: заслонить собой. Хотя ничто уже не могло помешать их высылке.
Разлука, может быть, была теперь к лучшему. Александр приедет сразу же после окончания переговоров с Ротшильдом.
Решено было, что Луиза Ивановна поедет пока с Колей повидать своих немецких родственников. С ними покинул Цюрих, возмущенный происшедшим, один из лучших преподавателей школы Иоганн Шпильман. Это был молодой человек лет двадцати пяти, рослый и полный, с кудрявой белокурой бородкой, веселый, прямодушный. Малыш любил его чрезвычайно. Шпильман будет обучать Колю частным образом.
За историей с ребенком могла последовать высылка из Швейцарии самого Герцена. Было слишком похоже на то.
Они поедут… скажем, в Ниццу. Там тихая провинция — в стороне от печати, посольств, «генералов», милых друзей.
Из Парижа была также выслана Эмма с маленькой дочерью. И Александр с Натали вновь увиделись в Берне с семейством Гервегов в полном составе… Наверняка им и впредь не миновать сталкиваться, тесна Европа. К чему приведут Натали такие встречи? — спрашивал себя Герцен.
Почем знать — чего не знать, сформулировал он жестко. В душе его жил гнев рядом с усталостью.
От этого не спасешься географически, решил он. И пригласил Гервега с семьей вместе ехать в Ниццу!
А кроме того, Герцен должен был реально доказать то, что провозглашал не раз: что Натали вправе сама решать свою судьбу, он не унизит себя и ее, чиня ей в этом препятствия…
Глава тринадцатая
Крушенье
Оказалось, что снять в Ницце дом для двух больших семей дело довольно сложное. Эмма со свойственной ей практичностью нашла было, обходя побережье, неплохую дачу с садом и даже с козьим молоком для детей. Правда, она сомневалась относительно эстетства Георга и присутствия козы… Однако затем выяснилось, что дача еще только будет достроена через месяц, Эмму подвело при переговорах с владельцами плохое знание итальянского языка.
Сняли наконец дом Сю (по имени его хозяина), похожий на башню с двумя тесными этажами, увитый до крыши плющом. В здешнем хозяйстве также была коза с упрямой горбоносой мордой, долгой розоватой шерстью и скорбным блеянием. Но приехавший после всех Георг отнесся к ней вполне благосклонно, находя в ней нечто библейское. Молоко нужно было полуторагодовалой дочери Эммы. И в ноябре у Натали родилась крошечная Ольга.
Потянулось странное существование двух семей под одной крышей, с общим столом и прогулками. Натали была нежно-задумчива. Она говорила о гармонии их теперешней жизни, больше ей ничего не надо.
Между тем Георг (Герцен узнает это позднее) настойчиво звал ее оставить дом Сю и бежать. Требовал…
Натали из последних сил держалась за остатки их прежних отношений. Она удерживалась на грани. «Георг — брат и близнец, — говорила она. — С ним хорошо даже молчать, мысль не задевает за него и не спотыкается, почти как без чьего-либо присутствия». Как свой человек, он постоянно находился в детской, и его внимание к детям особенно трогало ее. Их записки друг к другу были почти молитвенными по тону… Александр смотрел на них с чувством бессилия. Того бессилия что-то изменить, когда все катится под гору.
Но что же Эмма?.. Каменная выдержка? Или, напротив, безграничная гибкость убежденной безнравственности? Признаться, у Герцена нет ответа. Уверенная, что все вокруг не могут не умиляться ее мужу, она ворковала своим резким голосом нечто сентиментальномеркантильное — исключительно о нем — и восторженно закатывала свои большие глаза в желтоватых ресницах.
Что это было — столь непоколебимая выдержка Эммы, воистину каменная? Так не может человек любить другого человека… Так вожделенно, слепо и безлично тяготеет один предмет к другому на виденных им музеях страшноватых картинах-аллегориях великого фламандца Босха, думал Александр.