— Однако… — сказал Герцен. — Я боюсь ныне всех приближающихся, даже вас…
— Я тоже, — горестно откликнулась гостья.
— Но попытаемся! Вы спасете моих детей!..
Итак, новый член семьи. Воспитательница, оговорившая для себя право преобразовать семейство, так как в нем нет порядка. Александр Иванович был обеспокоен энергичностью ее усилий. И старался, в свою очередь, вложить в баронессу что-то свое, они много говорили с фон Мейзенбуг о русской литературе и истории. И его собеседница была усидчива в этих штудиях.
У мадемуазель Мальвиды, так он ее называл, был прямой, слегка вздернутый нос. Когда-то она была красива. Немного фанатичной выглядела складка тонких губ. От всего ее облика веяло чистоплотностью и тщательностью, большие глаза в совиных морщинках были внимательны и строги, даже по отношению к Герцену.
Она считала нужным быть мажорно властной с детьми, постоянно вещала им что-то отрадным голосом. А впрочем, казалась искренней и неглупой.
Они переехали в другой дом, не такой неуютный, как прежний. Это было первым ее усовершенствованием. Правда, во всех английских домах — единообразие в расположении комнат, даже в меблировке, можно с закрытыми глазами найти любой предмет. На первом этаже у них теперь были устроены классы для детей, а также гостиная и кабинет Герцена, на втором — спальни.
Поднимались рано. На завтрак отводилось полчаса. В восемь дребезжал звонок — и начинались уроки у детей. Ровно в одиннадцать тридцать ленч: рыба или мясо и что-нибудь из остатков вчерашнего обеда. За столом толковали с фон Мейзенбуг о статьях в «Таймс», он не любил обтекаемого направления этой газеты, но считал нужным ее просматривать — как самую представительную из здешних. После ленча дети были свободны, он же садился работать. Утром Александр Иванович занимался письмами.
Воспитательница и воительница попросила прекратить прием посетителей в другое время, кроме двух вечеров в неделю, и таким образом создать в доме покой. Требование ее было весьма разумным, убедился он. Прежде, без режима, дети были нервны.
Воцарилась упорядоченность.
Правда, разгорелся было конфликт из-за горничной Трины. Тут было следующее. Хронически бесприютного вида Трина не зря была уволена с прежнего места. В доме по временам пропадали вещи, даже детская одежда.
— Но неужели она могла?! — воскликнула Мейзенбуг. В ее лице отразилась потрясенность идеалистки и в то же время непреклонность по отношению к виновной, если это окажется так.
— Могла, — заметил Герцен спокойно. Он знал полярности человеческой натуры. Распорядился вскрыть посылку, которую горничная приготовила к отправке сестре в Германию. Там было пропавшее за последние недели.
— Но ее следует в таком случае!..
Герцен отказался отдать горничную под суд. У них состоялся резкий разговор с благодетельницей Мейзенбуг, напоминавшей ему о том, какое влияние его снисходительность окажет на детей.
Под суд? Он видел также и английские тюрьмы… Он не может отдать кого-либо в руки такого правосудия! Милой Мейзенбург не стоит озарять все столь ярким светом, чтобы напрочь забывать про тени. Виновный в этом обществе имеет против себя не только того, у кого он украл, но и государство, церковь, полицию и сограждан, обогатившихся подобным же путем, ту массу благопристойных, которых не уличат… Так заслуживает ли она единственная?
В комнате горничной оставили открытую посылку. И дали ей возможность уехать. Воспитательница была шокирована. Как отступное он дал ей возможность самой выбрать новую горничную.
Удивительно, думал Александр Иванович, что Мейзенбуг умна, но не умеет не золотить пилюли до приторности, затем считает себя вправе карать с гневом. И дальше вновь приукрашивает пилюли обыденного и полезного… Так, священнодействием провозглашались мелкая пунктуальность и усидчивость детей в занятиях, в то время как они чрезвычайно способны и схватывают все на лету. Ее методы направлены на пожизненное вдалбливание постулатов. Он же считает, что лучше пусть они думают…
Дальше все шло относительно спокойно. Дети с почтением и робостью подчинялись мадемуазель Мальвиде. Стали здоровее и собраннее. Много ль и нужно для сносного порядка в доме и в быту? Ну а для радости?.. Не видно ответа. «Не весело, но спокойно» входил он в свою зиму, так он назвал для себя предстоящую пору. «Живого и родного не было вокруг, кроме детей».
Глава семнадцатая