Он понял вдруг со всей непреложностью, что ведь можно и вообще не успеть, однажды наконец поймешь такое — и что-то тревожное начинает выстукивать сердце, какого ни на есть счастья хочется… У Пушкина о подобной беде (а счастье, может статься, возможно): «Сердце — то так, то пятак, то денежка!» Это демонические силы в нас… Переворачивающие!
Не ждал, чтобы она могла согласиться.
Антося захотела: овеянная легендами седая голова Бакунина…
И вот он — жених. Учитель-то он был учитель, но тут с робостью слушал мать невесты. Будущая теща была с величественным и темным лицом, доедаемая какой-то болезнью, из исступленно мечтающих достигнуть, наверстать, поправить положение семьи. Странно, что ссыльный и во всем не устроенный будущий зять внушал ей надежды переменить фортуну Квятковских, может быть, на нее непроизвольно действовало нечто крупное и крутое в его облике. Вот же и губернатор собирается поощрить Михаила Александровича и в связи с его женитьбой — разрешает ему устроиться на службу писцом третьего класса для начала.
Как объяснить ей, что это оскорбительно? — думал он. Антония, та втихомолку согласилась, что он не будет определяться в канцелярию.
Одутловатый от смущения, он ходил к Квятковским на положении жениха. Отчего-то для всех было удивительно, что он женится. Шел под взглядами.
Свадьбу справляли с графом Муравьевым… и с квартирной хозяйкой Бордаковой в качестве посаженых. Да отчего же нет, решил он: она не раз спускала квартиранту долг. Муравьев воспринял такое свое с ней объединение как шалость. Антося сидела за столом то ли польщенная, то ли испуганная.
Был куплен Бакуниным домик в несколько полутемных комнат. И он начал учиться счастью в означенных земных пределах — старался ничем не тревожить «маленькую жену» и жить для нее благопристойной жизнью. Иркутские их развлечения не отличались разнообразием: собирать летом грибы или фиолетовую чернику Антосе на кисель, сходить в гости к почтмейстеру… Михаил Александрович поступил также на службу к греку-золотопромышленнику Бенардаки — у него все же посвободнее, чем в губернской канцелярии.
Греку таки пришлось дать честное слово, что он не использует трудности повседневного надзора за собой для побега. Одновременно со свадьбой Бакунин хлопотал о разрешении ему свободного передвижения по Сибири, делая из факта женитьбы некоторую демонстрацию благонамеренности…Но он не оставит Антосю. Его друзья по его просьбе помогут ей затем выехать из Иркутска и перебраться с чужими документами за границу. Впереди у Бакунина еще несколько лет жизни в сибирской ссылке.
Получив же наконец «свободный лист» для передвижения по служебным надобностям, он от радости расхохочется до кашля. Лысеющий, азартный, встрепенувшийся… Дрогнет от предчувствия сердце грека.
Отдаленной поездке Бакунина, на которую он возлагал особые надежды, чуть было не воспрепятствует донос о том, что поднадзорный высказывает немало странного об упразднении «всего». Но его положат покуда под сукно. Доноситель был не совсем не прав. Но Бакунин уже двинется на Дальний Восток; погоня окажется менее расторопной.
В 1861 году, побывав попутно в Японии и в Америке, он доберется наконец до Лондона.
Ему покажутся странными хлюпающие его шаги по совсем непохожей на сибирскую тамошней зиме. Однако беглец полон бодрости. «Давненько я не булгачил польских эмигрантов», — скажет он себе и устремит на это все свои силы.
…Вновь и вновь переезжая, семьи Огарева и Герцена устроились теперь под одной крышей в Путнее. Александр Иванович с удовлетворением сказал:
— Наконец-то иначе! Я всегда имею зимой дом с садом, а летом стену перед глазами, поживем тут до осени… может, вообще будем доживать.
Он чувствовал, что стало меньше причин для скрытой тревожности, гнавшей его прежде с места на место, когда поселяться приходилось в случайном и не своем жилье, так уж пусть хотя бы что-то новое и другое, не все ли равно что! Теперь же, с Ником и Наталией, стало возможным наконец сложить что-то устойчивое, создать уголок России на чужбине.
С отрадой бродил сейчас Александр Иванович по комнатам с еще не разобранными саквояжами и сундуками, разбросанными повсюду несессерами, письменными приборами, книгами, кофейниками… Ник, столь чуждый быту, когда его глаза вдруг различали добротные и изящные бытовые предметы, порой очаровывался ими — и вот недавно посыльный доставил из магазина целый набор оцинкованных кофейников. (Шутили об эпохе кофейников в качестве ваз для цветов.) Повсюду также лежали еще не распакованные модные шляпы Наталии Алексеевны от Гарднера… Увидела бы Мейзенбуг — у домоправительницы случился бы удар при виде такого разгрома.