Винс спрыгнул с приподнятого круга земли, едва не споткнувшись о камень.
Вернувшись к машине, он сидел и смотрел, как последний человек шагает по грунтовой дороге. Такое впечатление, что артефакты пришли в киву для того, чтобы их благословил — или проклял — тот странный скелет. Теперь мужчины и женщины должны были разнести древние предметы по всей окрестности, распространить благую весть. Когда сначала туловище, а потом голова последнего человека исчезли на идущей под уклон дороге, Винс, наконец, выдохнул — он и сам не заметил, что так долго задерживал дыхание.
Генри Абель стоял на краю плато, над обожженным огнем узким каньоном и смотрел на юг. Вид был великолепен. Наверное, промышленные предприятия «Четырех углов» не работают, подумал он. Голубое небо, прозрачный воздух и ни намека на дымку, закрывающую вид на скалу Шипрок. Генри работал рейнджером здесь, в Меса-Верде, уже двадцать лет, добрую половину жизни, и хотя ему несколько раз предлагали перевод в другие места, он всегда отказывался. Это место — земля, древние поселения — было ему по душе, и если б он смог остаток дней провести на юге Колорадо, то умер бы счастливым человеком.
Генри доел бутерброд с салями, сложил вощеную бумагу и сунул в карман. Это было его любимое место для ланча, хотя он изредка перекусывал и на других обзорных площадках, а в сырую погоду — даже в кафетерии. Но именно здесь он чувствовал себя дома, над плоской горой, где когда-то стоял самый большой город анасази и откуда открывался вид на пустынные плоскогорья севера Нью-Мексико и Аризоны.
Сегодня было жарко, и кусты чапараля, сосны и можжевельник — вернее, то, что осталось от них после пожаров, — оживлял бодрый треск цикад. Тучи маленьких существ трещали во всю мочь, и звуки, издаваемые отдельными насекомыми, сливались в бесконечную симфонию. Почему, черт возьми, люди предпочитают жить в бетонных ущельях Нью-Йорка или в ухоженных зеленых пригородах на Востоке? Он родился в городе Вэр, в штате Массачусетс, вырос в Хартфорде, в Коннектикуте, но начал жить полной жизнью только на западе, когда переехал в Тусон, получив курс в Университете штата Аризона. До этого он как будто спал, существовал, а не жил, но после первого семестра в пустыне, после того, как провел лето и осень среди дикого великолепия Юго-Запада, понял, что ни за что отсюда не уедет.
Генри вытащил из нагрудного кармана рубашки «Сникерс» и откусил, глядя на Шипрок.
Скала мерцала.
Что за черт? Генри моргнул. Потом сфокусировал взгляд на зазубренном конусе вулкана, размышляя, то ли это оптический эффект, то ли у него начинает портиться зрение. Громадное геологическое образование целую секунду мерцало и колыхалось, как картинка в телевизоре с плохой антенной.
Генри продолжал вглядываться в неровные очертания скалы, но эффект — чем бы он ни был — не повторился. Вероятно, померещилось.
Он еще раз взглянул на Шипрок. Потом отвернулся и, ступая по хрустящим телам мертвых цикад, пошел к своему джипу.
В тот вечер Генри беседовал с туристами, когда появились машины. Извивающаяся цепочка фар на дороге от Кортеса была хорошо видна с маленького открытого амфитеатра, где они обсуждали привычки местных белок, птиц и оленей.
Что-то было не так. На закате парк закрывался, и на его дороги допускались только те, кто уже находился на территории, кто ночевал тут в палатках, бунгало или гостиницах. Тем не менее десятки машин направлялись к горе.
— Мы не видели ни одной белки, — сообщил толстый мужчина в широких шортах. — И оленей тоже.
— И совсем мало птиц, — прибавила пожилая женщина.
Генри пытался сосредоточиться на разговоре.
— После пожаров диким животным в парке пришлось приспосабливаться к изменившейся окружающей среде. Многие обитатели парка сгорели, и животным пришлось мигрировать…
Он не прерывал разговора, но продолжал следить за вереницей машин. Медленное, но неуклонное приближение фар заставляло его нервничать. За последние несколько минут остатки дня угасли на западе, и синева там сменилась фиолетовым цветом, как в остальной части неба; цепочка огней на дороге теперь казалась еще более яркой и зловещей.