Тогда они ни до чего не договорились, едва не подравшись. Сын запил, оказавшись изворотливым и изобретательным, доставая питьё там, где, казалось бы, его быть не должно.
Сейчас, обнимая его, Бригахбург-старший уже не был так категоричен. Он чувствовал боль сына, как свою собственную и понимал, откуда она появилась. Если бы он мог придушить её, как придушил свою…
— Что ты ищешь в лесу, загоняя коней и калеча собак? Её? Думаешь, Всевышний смилостивится и снова свергнет её с небес? Она ушла. Сама. Добровольно. — Гладил сына по подрагивающим плечам. — А ведь могла не уйти. Она как-то говорила мне про край над бездной, куда нужно шагнуть за ней. Только я не видел этого края.
Ирмгард напрягся, словно тетива арбалета. Едва слышно прошептал в ухо отца:
— А ты бы шагнул?.. За ней?.. Что молчишь?.. — По впалой щеке скатилась слеза. — Я бы шагнул, не думая.
А он бы шагнул? Герард задумался.
Глава 22
— Люди всё же странные создания, — произнёс герр Уц, зевая, сонно глядя в крытый верх повозки, — иногда не делают того, что явно необходимо, а иногда совершают такие поступки, что ни в какие ворота…
— Вы это обо мне? — как можно смиреннее спросила Наташа.
— И о тебе тоже, — буркнул он. — Думаешь, я не понимаю, что они такие же люди как мы? Но что поделать, так угодно Господу. Что может человек? Даже близкого понять не в силах. Почувствовать его боль, его радость, его тоску.
— Как же не может? Может! — Девушку озадачили неожиданно хлынувшие откровения Корбла.
— Ну да, как же! Когда человек явно нуждается в помощи, мы не помогаем ему. Ждём, когда попросит. Требуем к себе внимания от других, но обделяем их своим вниманием. Не в силах переступить через собственную гордыню, не слышим никого кроме себя. Если чего не понимаем, ждём объяснений от других, и не пытаемся объясниться сами. Потому думаем, что любим, а на самом деле жестоко обманываемся. Не самообман ли сопереживать тем, кого видишь впервые и безразлично относиться к боли самых близких? Все мы рабы Господа, и страдаем одинаково за грехи наши.
— И какие же у меня грехи? — От слов мужчины похолодело и неприятно кольнуло в груди. Опомнилась и быстро переспросила, меняя тему: — И какие же у рабов грехи?
— Не были бы грешны, волей Божиею были бы свободны.
— А волей человеческой? — Затаила дыхание.
— Никак нельзя. Не вправе смертный решать, кому какой крест нести по жизни. — Каждое слово управляющему давалось всё труднее, и наконец, герр Уц заснул глубоким праведным сном.
Наташа притихла, думая о том, что не стоит говорить ему, как она обрадует купленного воина вестью об освобождении от рабства. Кто, попав в плен, не мечтает о свободе? Мало просто составить вольную грамоту — в этом поможет Эрих, — нужно снабдить его в дорогу всем необходимым: конём, оружием, деньгами. А там уж пусть сам… Чихнула, успев зажать нос ладонью, и хмыкнув: «Верно», прислушалась, не разбудила ли Корбла. Что будет, когда он узнает о её поступке? Впрочем, она не обязана отчитываться перед ним о своих тратах.
Повозка тряслась по лесной дороге, приближая путников к дому. Девушка, укрывшись с головой, прижавшись к плечу сопящего Гоблина, со спокойной совестью переключилась на думы об открытии таверны.
Безветренная майская ночь подходила к концу, когда пфальцграфиня неожиданно проснулась от потока прохладного воздуха, обрушившегося на её лицо, прикрытого уголком одеяла и сдёрнутого с неё. Вздрогнув и широко открыв глаза, уставилась в бледное расплывшееся перед глазами пятно, обрамлённое огненным ореолом.
— Тьфу, Руди, напугал. — Перевела дух, успокаивая бьющееся в сумасшедшем ритме сердце.
— Приехали, хозяйка.
Села, скрестив ноги, разминая шею, заглядывая в откинутый полог повозки:
— Что? Это я столько проспала? А где герр Уц?
— Так он уже давно отъехал от обоза, свернув к своему поместью. Велел вас не будить и сказал, что на днях заглянет. Привезёт от своего поставщика вино и эль на пробу. Куда этих? — Кивнул в сторону стоящих посреди двора таверны озирающихся рабов.
— Куда? В комнаты для прислуги. — Накинув капюшон, ёжилась от сырого предрассветного тумана, сквозь который проступали очертания таверны. Вкусно пахло дымом, свежевыпеченным хлебом и жареной рыбой. — Только сначала…
Озадаченно тёрла лицо, собираясь с мыслями, которые упорно не желали шевелиться. Оглянулась на управляющего, раздающего указания у разгружающихся телег. Став перед рабами, осмотрев их, задержала взор на воине. Тяжело дышащий, пошатывающийся, с холодным блеском в глазах, он казался безразличным к происходящему вокруг него.