— Не думаю, дорогой, что фрейлейн Вэлэри намеренно скрывает от нас что-либо. Скорее всего, мы стали пленниками своей фантазии. Или желания поверить, что так может быть. В своей жизни я повстречала много людей, похожих друг на друга и не связанных родством. К тому же тогда та девочка была совсем крохой. Её мать я знала не очень хорошо, а вот Манфред… — Она перекрестилась. — Это был видный мужчина. Мой покойный муж — твой дед — дружил с ним, и он часто бывал в нашем доме. Глядя на тебя, — сочувственно смотрела на побледневшую Наташу, — я бы сказала, что ты очень похожа на фон Россенов. Глаза… Такого цвета глаз я ни у кого больше не видела.
— А мы спросим фрейлейн Вэлэри, так ли это?
— Что «это»? — Побелевшие пальцы до боли сжали каменный кубок. Стеклянный лопнул бы, не выдержав давления.
— Вы и есть пфальцграфиня Вэлэри фон Россен? — Он улыбнулся краем губ.
Девушка не спускала глаз с его лица. Что он прячет за кажущейся дружелюбной улыбкой? Да и улыбкой лёгкий изгиб губ не назовёшь. Кем для неё может стать этот человек? Другом или врагом? А она так хотела заполучить его и пфальцграфиню в покровители!
— Пфальцграфиня Вэлэри фон Россен… — Наташа, осторожно поставив кубок на стол, задумчиво смотрела на мужчину, с ожиданием уставившегося на неё. Перевела взгляд на женщину. Её открытое добродушное лицо с полными губами и пытливыми голубыми глазами располагало к себе. Она не отказалась бы иметь такую бабушку: уютную, мудрую и всё понимающую. — Наверное, я вам напомнила её и вы решили выяснить это, — тихо сказала она, поднимаясь и опуская глаза, не зная, как себя повести. Может ли она, сославшись на дела, уйти? Или нужно ждать, когда хозяева её отпустят? К своему сожалению, девушка понятия не имела о средневековом этикете, продолжая стоять, думая о том, что одно неверное слово или поступок могут перечеркнуть её будущее. Одно знала точно: просто развернуться и уйти, как поступила бы в том времени, недопустимо. — Мне очень жаль, но вы ошиблись.
— Я так и думала, — вздохнула Ретинда с облегчением, беря кубок, отпивая из него.
— Возможно, так оно и есть. — Витолд поднялся и не спеша подошёл к гостье, буравя взором опущенную голову. — Но видели бы вы себя со стороны при упоминании этого имени… И прошлый ваш визит с графиней…
Наташа молчала, косясь на короб с клубками, изображая безликую серую массу, покорную и тихую.
Хозяин дома — высокий, величественный и строгий — продолжал нагнетать обстановку:
— Я человек прямой — задаю вопросы, получаю ответы. — Его глаза сузились, став пугающе-серебристыми. — Ваша похожесть на Вэлэри напомнила мне об одном старом, забытом деле, в котором нужно поставить точку, соблюдая интересы обеих сторон — моей семьи и фон Россенов.
— Фон Россены… — Подняла глаза, натыкаясь на его холодный взгляд. Для него привычное дело вершить правосудие. Такого не разжалобишь. Неудивительно, что она здесь чувствует себя преступницей. — Госпожа графиня рассказывала мне об этой семье. Печальная история, — грустно ответила она, вспомнив слова Хельги о том, что пфальцграф наблюдал за ней и мог видеть её слёзы. Поспешила сменить тему. — У вас красивый дом. Он напомнил мне мой дом и счастливое детство. — Картинки потерянного мира сменяли одна другую. Глаза наполнились слезами.
Повисло тягостное молчание. Шумное дыхание пожилой пфальцграфини нарушило милостивое позволение его сиятельства:
— Можете идти.
Опустившись в почтительном реверансе, держа спину прямо, плечи — расправленными, а подбородок — приподнятым, Наташа с достоинством вышла за дверь. Мутным взором осмотрела пустой коридор. «Господи, он же не дурак, этот палатин. Он всё понял». С силой растерев лицо и собираясь с мыслями, поспешила вон из этого дома, обещая себе, что больше никогда добровольно не переступит его порога. Было немного обидно, что всё закончилось ничем. А чего ты ждала? Такие люди сами выбирают, с кем дружить и кому оказывать покровительство.
— Что-то случилось, хозяйка? — Руди заглянул в её глаза, когда за ними со скрипом закрылись ворота.
— Ничего такого, о чём нужно жалеть. — Подставила лицо тёплому ветерку, раздувающему полы накидки. Жаркое майское солнце ласкало бледные щёки. — Прорвёмся, Золотой. Не впервой. — Ободряюще улыбнулась ему, пряча наворачивающиеся слёзы, сожалея, что пыльная метла не огрела высокомерного пфальцграфа по голове с его идеальной — волосок к волоску — причёской.
Глава 24