Приглашённые «сливки общества», бывшие свидетелями давно минувших событий, недоверчиво зашептались.
— Не может быть…
— Как же…
— Столько лет…
Витолд повысил голос:
— Надеюсь, достопочтенные господа не сомневаются в том, что уж если об этом говорю я, то это не подвергается сомнению. Мои осведомители не ошибаются никогда, а моя репутация безупречна. Теперь остаётся услышать, почему пфальцграфиня из знатного рода живёт под чужим фламандским именем? — Несмотря на то, что свою короткую речь палатин произнёс бесстрастным тоном, в его голосе проскочили нотки заинтересованности.
Наташа забыла, как дышать. Она ожидала всего, чего угодно, только не этого. Она должна сию минуту рассказать притихшему «собранию» убедительную историю о том, почему назвалась чужим именем. И это должна быть история не о Шамси и его больном сыне, не о том, как он её, обобрав, бросил в придорожной таверне, и она, сгорая от стыда, представившись фламандкой, была вынуждена поехать в поместье к Корблу, чтобы заработать денег на возвращение домой. Её будут судить. А судьи — городской и королевский — вот они, на месте.
Десятки глаз смотрели на неё. Девушка вышла на середину крыльца. Лицо горело, сердце было готово вырваться из груди.
— Уважаемое собрание… Уважаемые господин судья и господин… палатин… Заранее прошу прощения, если скажу что-то не так. Мои помыслы чисты и я никого не хочу обидеть. Да, мне посчастливилось выжить в ту роковую поездку в Кёльн, куда меня с мамой отправил погостить папа. — Прерывистое дыхание выдавало волнение. Она прижала руку к груди, унимая частое сердцебиение. — Я была слишком мала, чтобы помнить подробности произошедшего. Но имя своё всё же сумела вспомнить. Чего не скажешь об остальном. Иногда память возвращается ко мне и отдельными ужасными обрывками напоминает о тех страшных событиях. — Замолчала. Говорить стало трудно. Она заново переживала то, что хотелось похоронить в глубинах памяти. Горло сдавило, словно клещами. — Не знаю, почему нурманы решили избавиться от меня. Возможно, я была больна и умирала. Этого не помню… Дальше помню чужую небогатую бездетную семью: женщину с добрыми глазами и мужчину с тёплыми объятиями. Они заменили безымянному несчастному больному ребёнку мать и отца, дали заботу и любовь, дали своё имя. — Наташа вздохнула. Тяжело, протяжно, слыша в наступившей тишине ответные всхлипы. Её слушали. Ей сочувствовали. Надежда, что всё не так уж плохо, окрылила, голос окреп. Сжала в руках носовой платок. — Опущу время своей счастливой жизни в приёмной семье и то, как почти год назад, после смерти приёмных родителей, приехала в вашу страну в поисках счастья. Стоило оказаться в родных местах, и ко мне постепенно стала возвращаться память. Я вспомнила своё полное имя и то, как мама заставляла его учить. Вспомнила отца и нашла его с малолетней сестрой, больного и умирающего, в разорённом поместье. Чем я могла помочь своей вновь обретённой семье? Помогала, чем могла, став помощницей отцу. Вскоре он умер. Мы с сестрой остались одни. Кому нужны две бедные девицы, унаследовавшие разорённое хозяйство и непомерные долги, которые честь велит вернуть? — Обвела взором городскую знать. Что они могут знать об этом? Богатый никогда не поймёт бедного. — Тогда я, определив сестру на временное пребывание в монастырь и забрав то немногое золото, оставленное приёмными родителями, а также то, что удалось собрать отцу для скудного приданого сестры, отправилась в большой город. Воспользовавшись именем, данным мне фламандскими родителями, нанялась к господину Фрейту помощницей для работы в этой таверне, вложив в общее дело всё, что у меня было, рассчитывая в скором времени заработать и начать погашение долгов. Почему называюсь другим именем? Оно тоже моё. — Остановила взор на пфальцграфине Ретинде фон Ашберг, получив в ответ одобрительный кивок и поддерживающую улыбку. — У меня нет причины его стыдиться. Приёмные родители были прекрасными, честными, трудолюбивыми и справедливыми людьми. У меня два имени, между которыми мне трудно выбирать. Я решила, что безвестной Вэлэри Ольес будет безопаснее и проще заниматься тем, чем не подобает заниматься высокородной пфальцграфине. На моём иждивении сестра, о судьбе которой я должна позаботиться. На моей совести долги, которые я должна вернуть. Это и есть дело моей чести.
Поднесла платок к лицу, пряча в нём ослеплённые послеобеденным майским солнцем и покрасневшие от переполнявших слёз глаза. Стало слышно, как носятся пчёлы над клумбой с пёстрыми цветами, как хлопают двери в холле и встревожено ржут кони в конюшне. От одиночных сухих хлопков и разразившимся за ними шквалом рукоплесканий, встрепенулась. Голова кружилась от последовавших вслед за этим поцелуев рук, реверансов, смешанных с поздравлениями и пожеланиями удачи и успехов в начатом деле.