Погода испортилась. По всей вероятности надолго. Серость. Сырость. Унылость. Зарядивший дождь навевал тоску. Клонило в сон.
Как-то стоя у окна, Наташа лениво провожала взглядом сползающие по мутному оконному стеклу крупные капли дождя, как вдруг её сердце сжалось от неожиданно нахлынувшей горькой тоски. Ей нестерпимо стало себя жаль. Ощущение беспомощности стальным кольцом сдавило горло, не позволяя вздохнуть. Слёзы, словно холодные дождевые струи, полились из глаз. В вечернем ноябрьском сумраке она отчётливо увидела образ Герарда фон Бригахбурга.
Как тогда, в первую их встречу взгляд его бледно-голубых глаз пронзил насквозь, вызвав озноб. Волевой подбородок с едва заметной ямочкой, плотно сжатые губы, влажные от пота волосы. Блики восходящего солнца на кольчуге, полы холщовой туники в утренней росе. Рядом его верный Бруно, а она лежит на смятой траве, прижатая мёртвым телом насильника.
Видение длилось всего мгновение, но она едва не упала. Цепляясь за обрывки сознания, успела опереться на подоконник. Как выброшенная на берег рыба, хватала открытым ртом воздух, медленно приходя в себя. Полузадушено напевала:
— Сто шагов назад тихо на пальцах,
Лети, моя душа, не оставайся,
Сто шагов назад, притяженья больше нет…
Пфальцграфиня больше не выходила на прогулку, довольствуясь тем, что прохаживалась по гулким коридорам замка, представляя, как здесь совсем недавно бегали сыновья фон Фестеров и звучал детский смех. Думала о том, что скоро всё повторится. Рисовала в воображении картины, в которых два темноволосых одноликих ангелочка, заливаясь заразительным счастливым смехом, наперегонки будут носиться по всем уголкам поместья. А за ними, едва поспевая, поддёргивая путающиеся между ног юбки, с улыбками на лицах будут следовать няньки.
Много времени Наташа — с вязанием в руках — проводила в кухне, наблюдая, как готовится трапеза и неутомимая Ребекка, всё чаще приостанавливающаяся и прислушивающаяся к звукам, изредка доносящимся с улицы, тяжело вздыхая, продолжала раздавать указания.
В очередной раз, перехватив на себе понимающий взор Лэвари, скупо улыбнувшись, довольно выдала:
— Сегодня приедут. — Развернувшись и отыскав глазами подсобницу, кивнула той: — Давай-ка, найди Каспара и подкиньте дров в очаги в господских покоях.
Два котла с горячей водой, прикрытых медными крышками, висели на цепях над тлеющими углями. Приготовленные мясные блюда, убранные за задвижку в тёплую печь, ждали своего часа.
Накануне испросив разрешения у экономки согреть воды для мытья, Наташа с помощью конопатой девчушки с забавным именем Уши, притащила глубокую бадью в свою комнату и долго нежилась в ней, отмокая. Золотая цепочка с крестиком, единственное украшение, оставшееся у неё после прихватизации Шамси, скользила между мокрыми пальцами. Мелькнула мысль, что её тоже следует скрыть от взглядов посторонних.
Уши вызвалась постирать и привести в порядок одежду Лекарки, как настойчиво все без исключения продолжали называть пфальцграфиню.
— Красивое одеяние, — разглаживала Конопатая высушенные платья и сорочки, складывая в сундук, ощупывая мягкий свёрток на его дне, гадая, что в нём может быть. — У хозяйки тоже такое же добротное.
Девушка украдкой вздохнула. Разве от всевидящего ока прислуги можно что-либо скрыть?
Ребекка не ошиблась. Ближе к полуночи Наташа услышала собачий лай и звуки сигнального рожка. Что случилось, догадаться не составило труда. Приведя себя в порядок, вышла в кухню. Горящие свечи трепетали от ветра, задувавшего с улицы в распахнутую настежь дверь, глухо бьющуюся о стену. Сквозь шум дождя слышался гул голосов. Девушка, прикрыв створку, вышла в ярко освещённый холл.
Вся прислуга, как на параде, выстроилась вдоль стены, приготовившись к встрече господ. Пфальцграфиня присоединилась к ним. Всеобщее радостное возбуждение, наполнившее замок, передалось и ей.
— Сколько хозяев не было дома? — поинтересовалась она у женщины, стоящей рядом.
— Хозяйки не было четыре месяца, а хозяин с герром Уцем неделю отсутствовали. У госпожи в Аугусте мать и младшая сестра, госпожа Элли.
Наташа вспомнила, как барон, когда его супруга собралась рожать в таверне, поминал её сестру, якобы виновную в их задержке.
Экономка, стоя во главе, не спускала глаз с распахнутой входной двери. Первым вошёл Корбл. Окинув строй ястребиным взором и, задержав его на помощнице по хозяйству, приветливо кивнул. Та, скромно потупившись, расцвела маковым цветом.