- Товарищ майор! Разрешите доложить: задание выполнено! – отчеканил он в настороженной тишине. Впрочем, так ему только казалось. На самом деле голос его был тих и хрипл, и говорил он с большими паузами. Жезлов подал свёрток майору и прислонился к стене, слушая всплеснувшийся гул голосов. Сквозь синеватый туман, заволакивающий блиндаж, он видел расплывающиеся лица, ощущал рукопожатия, но всё это казалось призрачным. Ноги ослабели. Он медленно пополз вниз, мучительно думая, что сделал ещё не всё, и напрягая поэтому свою память. И опять зарница вспышкой озарила его мозг – и он упёрся ногами в пол.
- Никитин! – сказал он. – Его вещи… Где?
Через десять минут Жезлов сидел на нарах в большом пустынном блиндаже, освещённым двумя светильниками – стаканами медных артиллерийских гильз. Черноусый старшина положил перед ним тугой новенький вещмешок и поблёскивающую коричнево-красным лаком полевую сумку. Старшина с минуту следил за движением руки Жезлова, потом перевёл глаза на его лицо и, шевельнув усами, сказал:
- Вот… Всё никитинское хозяйство!
Жезлов кивнул. Морщась, он отодвинул в сторону тяжёлый вещмешок и поднял сумку.
- Понимаешь, он просил написать… жене… - соврал почему-то сержант и потянул за ремешок. Старшина понимающе кашлянул и, помедлив, направился к двери.
Он стоял и курил у входа, слушая окопный шум. Мысли его были самые обыкновенные: сейчас надо будет написать рапортичку о наличии активных штыков, вычеркнуть из списка Никитина, Пашкова и ещё шестерых, собрать их вещи, сдать на склад и… Необычный звук, донёсшийся из блиндажа, поразил его. Бросив окурок, старшина толкнул плечом дверь.
Жезлов сидел за столом по-прежнему. Перед ним валялась пустая баклажка, а в быстро сохнувшей лужице спирта мокли старые письма и тёмный прямоугольник фотографии. Поодаль, на сухом месте – четвертушка бумаги. Узловатая, подрагивающая рука Жезлова водила по ней карандашом, оставляя кривые строчки.
Старшина остановился за спиной Жезлова. Взгляд черноусого упал на фотографию очень миловидной молодой женщины с большими выразительными глазами. Внизу, по белому обрезу, наискось расплылась фиолетовая строка: «Родному Саше. Маринка».
Жезлов поднял тяжёлую голову и так посмотрел на старшину, что тот недоуменно пожал плечами и отступил к стене.
Мотнув головой, словно от приступа зубной боли, Жезлов вновь склонился над заскрипевшим фанерным столом. И ещё раз странный звук, вырвавшийся из горла Жезлова, услышал старшина. Будто кто-то крикнул сквозь сдавленное цепкими пальцами горло, да и смолк.
Вновь побежало по бумаге ломкое остриё карандаша. «…Со мной, Марина, всё в ажуре, продолжаю бить фрицев. И спешу сообщить, что лично знакомый тебе Алексей Никитин, выполняя задание командования, нынешней ночью был тяжело ранен и умер на моих руках. Перед смертью просил сообщить тебе, что умер как солдат. О чём и пишу.
А если от меня долго не будет вестей – знай, что предстоит очень серьёзное дело, при котором писать не будет возможности.
Желаю хорошей жизни и удачи. И помни, что ещё есть на свете окопник по имени Сашка Жезлов…»
Карандаш с треском обломился, стол качнулся, и язычки пламени замигали над гильзами. Жезлов поднялся, взмахнул здоровой рукой, как птица подбитым крылом, и медленно начал валиться на спину.
Когда санитары унесли Жезлова, старшина сгрёб со стола бумажки и сунул их в полевую сумку. Взяв полотенце, он начал вытирать стол и, шевеля расчёсанными усами, проворчал:
- Чудак! Сил нет, а взялся письмо писать. Придётся, видно, мне извещать жинку Никитина. Куда ж от своей доли деваться? Охо-хо!