— Я — да. К себе домой. А вот Обито решил навестить кое кого. И ушел вон туда. Догадываешься, к кому он пошел?
— Там не живут ребята из выпуска, да и не общается он ни с кем, — Рин бросила взгляд в сторону квартала Учиха — Обито явно ушел в противоположную сторону — к центру селения. — Ох! Он пошел к Кушине-сан!
— Я же сказал — быстрее!
Джонин и генин добрались до искомого дома быстрее Обито, который никуда не торопился. Тем не менее, вставать у двери и ждать его они не стали. Какаши указал Рин на дерево, стоящее неподалеку, и первым на него взобрался. Оттуда нельзя было увидеть, что происходит в доме, но зато услышать можно было надежно.
Рука молодого Хатаке сама потянулась к кунаю, когда ветка, которую он выбрал, неестественно сильно качнулась, но он тут же себя остановил. Инстинкты молчали — скорее всего, эта ветка пользовалась любовью у местной детворы, или тут когда-нибудь висели качели. Разболталась, только и всего.
Шиноби АНБУ, которого шуганули резко запрыгнувшие к нему детишки, коротко выругался. Но чего-либо предпринять не успел, потому что Обито уже постучал в дверь.
— Куши… — мальчик осекся и буркнул. — Нет, лучше пока молчать. А то может и не открыть.
Вообще, до него только сейчас начало доходить, в каком состоянии может быть Узумаки. Нет, он понимал, что она крайне печальна из-за ситуации с мужем — потому и пришел, собственно, но… Вот увидит его скорая на расправу Джинчурики Девятихвостого, всплывет перед ее глазами супруг, которого все считают предателем и…
— Жопа, — мрачно вывел для себя вердикт Учиха, но дверь уже открылась.
А на пороге стояла…
— Кушина-сан! — мальчик бросился на девушку всем весом, разом забыв о всех своих тяжелых думах.
Его рывок был так силен, что его и ее смело в гостинную, подальше от глаз Какаши, Рин и уступившего им место агента АНБУ. Хотя дело было, конечно, не в рывке.
Обито прыгнул к Кушине, потому что увидел то, в каком состоянии она была. Скелет или мумия — так можно было назвать некогда прекрасную молодую девушку из клана Узумаки, срывавшую овации мужского пола в любом месте. Как она была красива, так сильно страшна и стала. Худая, нечесаная, немытая и совершенно разбитая. Обито впервые видел кого-то, кто так резко изменился за столь короткое время.
— Оби-то… — тихо прошептала Кушина, держа в руках упавшего с ней мальчика. — Ты…
— Кушина-сан, что с вами?! — Учиха вскинул голову, и Узумаки вздрогнула, увидев лишь один его глаз. — Кушина-сан, так же нельзя!
— Обито-кун, — еще тише сказала Кушина и… разрыдалась.
Растерянный Обито обнял девушку и сильно-сильно прижал к себе. Кушина всегда была к нему добра и даже почти заменяла мать. Она ко всем была добра, и седьмой команде очень повезло иметь такую «маму». А «папой» для них был, конечно же, Минато Намикадзе.
— Кушина-сан, я был там, — горячо зашептал Обито девушке прямо на ухо. — Я видел его, Кушина-сан! Не плачьте. Это был не он. Он не предавал нас. Никого не предавал. Он нас всех очень любит. И мы его любим! Кушина-сан, так нельзя… Не отчаивайтесь. Я верну его к вам, Кушина-сан. Я обещаю вам. Иначе… иначе я не стану Хокаге.
Какаши нахмурился и тоже пообещал себе. Что прикончит предателя быстрее, чем друг найдет его. И он же сделает Обито Хокаге. А сам будет рядом, конечно. Как Данзо-сама и Хирузен-доно. Потому что предательству есть лишь одно лечение.
Так всегда говорил его отец… предательство искупляет лишь смерть. Какаши вспомнил маму и вслушался в себя. Белой чакры, коей владел отец, не было даже в помине.
Но это предательство уже нашло свое искупление.
Он спрыгнул с ветки и неспешно пошел домой. Рин бросила последний взгляд на дом сенсея. Она не поддерживала Какаши, и ей были ближе слова Обито. Но она, конечно, не будет встревать в мужской спор. Даже для куноичи это бесполезно. Так ей говорила мама.
А еще мама говорила: «Не упусти свой шанс.»
И Рин слушалась маму. Поэтому она спрыгнула вслед за Какаши.
А тем временем Узумаки Кушина, положив голову на плечо молодого Учихи, тихо рыдая, произнесла твердое:
— Спасибо…
В трактире было шумно, и Сенсоме это нравилось. Больше слухов — больше информации. И, так как информация была тем, за чем они вообще сюда пришли, приходилось не только вслушиваться, но и подогревать публику.