— Оно не успеет сделать это, сэр Перси — спокойно ответил Шовелен, — и, если вы сообщите мне адрес гражданина Сен-Жюста, я немедленно отнесу ему письмо.
— В такой поздний час? Бедняга Арман! Он, вероятно, уже в постели. Он живет на улице Круа-Бланш, сэр… но ведь вы сами были там, гражданин Шовелен. А теперь нельзя ли лечь спать? — прибавил Блейкни, громко и демонстративно зевая. — Вы говорите, что мы выезжаем на заре, а я чертовски устал.
Откровенно говоря, это нельзя было подумать, глядя на него, и Шовелен, несмотря на строгую обдуманность своего плана, невольно почувствовал, как в душу закрадывался страх. Хотя лицо Блейкни по-прежнему было страшно бледно, а руки казались восковыми, но в глубине его впалых, с все еще красными веками глаз сверкал какой-то странный огонек. Шовелен взглянул на Эрона, думая, что тот разделяет его опасения, но главный агент Комитета общественного спасения спокойно развалился на стуле, покуривая трубочку, и с видом полного удовлетворения смотрел на узника.
— Славную штучку мы с вами устроили, гражданин Шовелен! — снисходительно произнес он.
— Думаете, что все в порядке и нам не о чем беспокоиться? — спросил Шовелен с тревожной ноткой в голосе.
— Разумеется, все в полном порядке. Теперь отправляйтесь с письмом, а я пойду отдать последние приказания на завтра, но спать буду в дежурной комнате.
— А я — на этой уютной постели, — весело заключил Блейкни, вставая со стула. — Честь имею кланяться, граждане!
Глава 12
В два часа ночи Арман Сен-Жюст был разбужен сильным, нетерпеливым звонком. В то время в Париже такой поздний визит мог иметь одно объяснение, и Арман, хотя в его распоряжении и было безусловное охранное свидетельство, подумал, что по тем или иным причинам он попал в список «подозрительных» и что в ближайшем будущем его ожидают судебное разбирательство и смертный приговор.
Правду сказать, такая перспектива не устрашала его, а лишь немного печалила, да и то не ради его самого: жизнь стала ему ненавистна с тех пор, как он покрыл себя позором. Ему сделалось грустно за Жанну. Она была еще так молода и так любила его! Она станет горячо оплакивать своего возлюбленного, и это будет первая горькая чаша, которую ей придется испить в жизни. Но печаль в ее годы не может быть вечной; Жанна со временем утешится. Так даже будет лучше. Ведь он, Арман Сен-Жюст, несмотря на свою страстную любовь, до сих пор не подарил ей ни одной минуты не омраченного счастья; из-за него ее прекрасные глаза пролили немало слез. В жертву любви к ней он принес честь, дружбу, верность; ради ее освобождения, как он думал, из рук безбожных негодяев, он уподобился Каину, совершив деяние, которое вопияло к небу о мщении, и это навсегда набросило тень на его счастье… на их счастье.
Новый сильный звонок оторвал его от мрачных мыслей. Он зажег свечу и, не дав себе труда одеться, вышел в переднюю, а затем отворил дверь на лестницу, откуда послышались обычные в то время слова: «Именем народа!» произнесенные, однако, не грубым голосом, а совершенно спокойно, без всякой резкости. К своему великому удивлению, Сен-Жюст, отворив дверь, вместо гвардейских мундиров, штыков и красных шапок, увидел человека в черном, с бледным серьезным лицом.
— Гражданин Шовелен! — прошептал Арман, скорее изумленный, чем испуганный этим неожиданным появлением.
— Он самый, гражданин, к вашим услугам, — своим обычным, немного насмешливым тоном ответил Шовелен. — Я принес вам письмо от сэра Перси Блейкни. Разрешите войти?
Арман машинально посторонился, давая ему дорогу, затем запер дверь за своим ночным посетителем и со свечой в руке проводил его в комнату.
— Зажечь лампу? — спросил Арман, поставив свечу на стол.
— Это вовсе не нужно, — сухо ответил агент. — Мне надо лишь передать вам письмо и спросить на него ответ. Заключенный написал это письмо в моем присутствии, — продолжал он, вынимая из кармана письмо Блейкни и протягивая его Арману. — Прошу вас прочесть.
Присев у стола и поднеся письмо поближе к свечке, Арман принялся читать. Два раза он медленно прочел письмо, стараясь, подобно Шовелену, отыскать истинный смысл того, что Блейкни написал собственной рукой. Ни одной минуты не сомневался он в том, что все это было написано лишь для того, чтобы обмануть врагов. Безусловно веря, что Блейкни не способен на низкое предательство, Арман в то же время чувствовал, что сам он, как верный друг и помощник Блейкни, должен был инстинктивно понять, чего ожидал от него его начальник.
Вдруг ему вспомнилось письмо, переданное ему Маргаритой, наполнившее его душу радостной надеждой, и особенно ярко выступили перед его умственным взором слова: