В команде корабля никого не было моложе тридцати лет, и никого — старше сорока. Возраст, когда иллюзии уже сдулись, как старый шарик, а отчаяние ещё не стало окончательным. Возраст последнего броска. Вот так. Экипаж «Пути». Шестеро — первооткрывателей Нового Мира, покорители Космоса!
Автобус сбросил скорость. По ощущениям — до пешеходной. Потом и вовсе остановились. Что-то поскрежетало, минуты полторы. Ворота открывались?
«Пазик» вновь тронулся, но ехал медленно и недалеко. Потом остановился окончательно.
— На выход, — скомандовал отставник
Открыли двери «Пазика». Вокруг, судя по всему, ангар, но какой, чей, зачем — нам знать не надобно. Мы и не узнали. Пустой и полутёмный. Водитель даже включил ближний свет. Пахло тем, что обыкновенно называют горюче-смазочными материалами, но запах слабый, едва-едва ощутимый.
Служащий в обыкновенной гражданской одежде (потертые джинсы, клетчатая рубашка) быстренько, почти бегом, провел нас по бетонному полу к неприметной двери в стене. Никаких формальностей, никаких речей. Из двери — в короткий, слабо освещенный коридорчик, пахнущий сыростью и озоном, и тут же открыл вторую дверь. На ней, криво привинченная, висела табличка «Путь». Обыкновенная жесть, и написано явно от руки киноварью. Кое-как. Никакого пафоса, только утилитарность. Дверь, впрочем, серьёзная. Тяжелая, стальная.
Проводник толкнул её, и мы вошли. В свете немногочисленных ламп под потолком, и дававших холодный, мертвенный свет, я увидел, что сделано всё капитально, на века. Массивные люки, пучки кабелей в металлических лотках. Но… чувствовалось и небрежение, пыль заброшенности. Следы недавних, но топорных ремонтов, облупившаяся кое-где краска, тумбочки с потертыми углами. Та самая мерзость запустения, знакомая по тысячам заброшенных заводов, НИИ и сельских клубов по всей необъятной. Космос, поставленный на консервацию, а потом вдруг спешно расконсервированный. Солидно, но мёртво.
Служащий запустил нас в то, что велено считать космическим кораблём, и закрыл за нами дверь. Она захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, словно нас отправили в сейф, на депозит. Дверь хорошая, дерево плюс стальная прослойка, плюс что-то тяжёлое, вероятно, свинцовая прослойка — всё, конечно, я определил на глазок, по весу и звуку. Защита. От чего? От радиации? От любопытных? От нас самих? Объяснять не объясняли. Процесс не требовал слов.
Закрыл он, значит, дверь, а сам остался с той стороны. Через переговорное устройство буркнул:
— Обживайтесь. Четырнадцать минут до старта у вас есть. Точнее, до начала процедуры вывода, — голосом, лишенным всяких эмоций.
Сказал, и отключился. Мы остались одни. Внутри «Пути».
Более всего «Путь» изнутри напоминал не звездолет, а трехкомнатную хрущевку-распашонку, с той лишь разницей, что окон не было никаких. С крохотной кухонькой (электрическая плитка, раковина с бачком для воды), и совмещенным санузлом. Ванны нет, вместо нее душ. Оно и практичнее, и гигиеничнее.
Центральная комната — это отсек управления полетом. Сердце корабля. Скорее, его мозолистая пятка. Древнего вида приборы со стрелками и лампочками. Некоторые заводские шкалы были заменены самоделками, бумажками с новыми надписями, сделанными от руки. Телефон — проводной, красной пластмассы, без номеронабирателя. Громкоговоритель — репродуктор-тарелка как в фильмах о Великой Отечественной. И шесть кресел. Тоже старых, по виду — из разорившейся много лет назад парикмахерской: потрепанный кожезаменитель, хромированные железки, кое-где торчащая жёлтая поролоновая начинка. Ремни, похоже, автомобильные, кое-как прикрепленные.
Жилые отсеки — комнатки по двенадцать метров. В каждом по три кровати: панцирные сетки, грядушки, тонкие ватные матрасы, бязевые простыни, одеяла казарменного вида, скверные подушки. Каждому по тумбочке из прессованной стружки, чрезвычайно простые, и тоже подержанные. Общага последнего сорта. Только в общежитии окна есть, а у нас — картины. Да-да. Олеографии в дешевых пластиковых рамках: в одном отсеке — «Над вечным покоем» Левитана, в другом — «Утро в сосновом лесу» Шишкина, с медведями, глядящими на зарю Революции. В потолке люстры на три рожка. Лампочки светодиодные, по двадцать свечей каждая. Одна — тёплая, 2.700 К, две холодные, по 6.000 К. Ночь и день. На прикроватных тумбочках — маленькие светильнички, тоже светодиодные, совсем уже слабые, вроде детских ночников. Но перед сном почитать можно. В космосе. Умилительно.