— Во-первых, — я начал загибать пальцы, стараясь, чтобы они не дрожали. Каждый сустав болел. Мои собственные десны кровоточили по утрам. — Питание. Настоящая, свежая картошка. Два клубня. В день. Каждому. — я представил её — твердую, с красноватой кожурой. Сварить? Пожарить? Да хоть сырую, лишь бы не пюре. Образ был таким ярким, таким настоящим, что слюна предательски хлынула во рту, смешиваясь с металлическим привкусом тоски.
— Капуста. Свежая, квашеная — не важно. Сто пятьдесят граммов на нос. Хлеб. Черный, «Бородинский», двести граммов… — я видел, как глотнул Антон, стоявший у входа. Его щеки ввалились, как у старика.
— Гранаты. Красные. Спелые. Не те, что бабахают, а те, что лопаются от сладости. И яблоки. Обязательно яблоки. Два средних. Каждому. В день, — я произносил эти слова монотонно, как пономарь, читающий священную книгу кое-как, не вникая в смысл. Меньше эмоций, больше обыденности.
Командир слушал, его лицо было гипсовой маской. Ещё прижизненной. Только легкое подрагивание желваков на скулах выдавало напряжение.
— Это всё? — спросил он, и в его голосе прозвучало не понимание, а раздражение. Как будто я требовал золотых унитазов.
«Нет, не все, — продолжил я, чувствуя, как поднимается гнев, холодный и острый. — Яйца. Куриные. Через день. Рыба. Селёдка, желательно норвежская, бочкового засола — пятьдесят граммов ежедневно. Морковка. Сто граммов. И тёрка к ней, Андрей Витальевич. С такими зубами… — я кивнул в сторону Антона, который инстинктивно прикрыл рот ладонью. — С такими зубами грызть морковку нельзя. Репа. Редька. Оливковое масло, — я приводил рацион 'Ломоносова», опустив мясо. Все-таки там, в Антарктиде, мы трудились всерьёз, много.
— Доктор! — голос командира резко взлетел, ударившись о низкий потолок. Он встал, и его тень, искаженная тусклым светом лампы, заколебалась на стене, став вдруг огромной, угрожающей. — Доктор, у нас здесь не ресторан «Плакучая ива», у нас — космический полёт! Полёт, доктор! Откуда, по-вашему, в космосе возьмутся свежие яблоки? Или куриные яйца? Вы видели у нас птицеферму? Она осталась на Земле! Здесь, в космосе, на пути к Марсу, каждый грамм воды, воздуха, дерьма в унитазе — на счету! А вы мне вещаете о тоннах картошки и капусты! О яблоках! И как, интересно, хранить этот скоропортящийся рай в длительном полёте, а? Как?
Его дыхание стало учащенным, на лбу выступила испарина. Страх. В его голосе был страх. Но не перед цингой. Перед чем-то другим. Перед ними. Перед теми, кто слушал. Всегда слушал. Я бросил взгляд на вентиляционную решетку в углу. Она была темной. Безжизненной. Обычно оттуда доносилось ровное, успокаивающее жужжание. Сейчас — тишина. Глухая, давящая. Выключили. Зачем? Чтобы лучше слышать? Чтобы мы лучше почувствовали, что мы в ловушке?
— В космосе — не знаю, — ответил я тихо, почти шепотом, глядя ему прямо в глаза. — Но вот яблоки… яблоки можно купить в любом продуктовом, на углу. И капусту тоже. На Земле, Андрей Витальевич.
Он отвернулся, потер виски. Его плечи слегка ссутулились.
— Это… не предусмотрено программой, — пробормотал он, и в его тоне появилась какая-то жалкая, собачья нотка оправдания. — Но вы сказали — «во-первых, питание». Значит, есть и «во-вторых»?'
Он повернулся ко мне, похоже было, что он ищет лазейку. Соломинку.
— Во-вторых, — я вздохнул, понимая тщетность, но цепляясь за эту соломинку сам. — Витаминно-минеральный комплекс. Таблеточки, Андрей Витальевич. Обычные, как горох. Глутамевит, Компливит, что-то подобное. Никаких тонн. Хранятся годами. Холодильников не требуют. Дёшево и сердито, — я усмехнулся. Дешевизна здесь была понятием относительным. — Опыт есть. Наши настоящие космонавты, те, что на орбите годами кружат, наверняка получают что-то подобное.
Командир покачал головой.
— Дёшево — это было лет пятьдесят назад, доктор. Сейчас всё дорого. Очень дорого. А витамины… витамины по программе должен обеспечивать чай. Чай «Крузенштерн». Специальная формула. Сбалансированная.
Я почувствовал, как горячая волна ярости поднимается от живота к горлу. Чай. Этот слабенький настой, который мы пили три раза в день вместо нормальной еды.
— В чае, Андрей Витальевич, — сказал я, стараясь говорить максимально четко, как тупому ребенку, — витаминов — пять процентов. От нормы. Пя-ть про-цен-тов. Это не спасение. Это преступная насмешка.
Командир вдруг выпрямился. На его лице появилось странное выражение — смесь высокомерия и сектантской убежденности.