— Вы отстали от науки, доктор. Не знаете новейших исследований наших отечественных светил. Доказано! Организм человека — совершенная система. Он способен синтезировать недостающие витамины! Сам! А чай «Крузенштерн» — он запускает этот процесс. Как ключ зажигания. Запускает внутренний витаминный реактор!
Я уставился на него. Тишина в кухоньке стала почти абсолютной. Даже собственное дыхание казалось громким.
— Запускает внутренний… — я повторил медленно. — Реактор. Слышу в первый раз, — и это была чистая правда. Такого бреда я не слышал даже на пьяной сходке деревенских знахарей. Потому что не хожу на эти сходки. Блажен муж…
— Это новейшие исследования! Не имеющие аналогов! — горячо, с каким-то патологическим блеском в глазах, произнёс командир. — Наш полет… наш уникальный эксперимент «Путь»… он должен утвердить наш приоритет! Практически!
Я посмотрел на его распухшие десны, на синеву под глазами, на тусклые волосы. На себя в грязное пятно на пластиковой стене, служившее зеркалом. На свой собственный, уже шатающийся зуб.
— Или не подтвердить, — тихо сказал я. — Или просто похоронить нас здесь.
Он сделал шаг ко мне. Слишком близко. Я почувствовал его дыхание — тоже с тем самым сладковато-гнилым оттенком.
— Вы врач, — прошипел он. — Вы клятву Гиппократа давали! Неужели вам неинтересно? Неужели не горит душа стать частью великого открытия?
И тут во мне что-то сорвалось. Ледяной комок нерешительности растаял, оставив только ясную, холодную пустоту и жгучую ненависть к этому фарсу, к этой лжи, к этому человеку, который верил или делал вид, что верит.
— Я имитатор, Андрей Витальевич! — мой голос прозвучал резко, звеняще в тишине. — Как и вы! Как и все мы здесь! Никаких клятв я не давал! Но те знания, что у меня есть, те, настоящие, из учебников и практики, они кричат мне, что из ничего — выйдет ничего! Никакой чай, назови его хоть «Крузенштерном», хоть «Святым Пантелеймоном», не спасет от цинги! Необходимо. Немедленно. Изменить. Режим. Питания. — я сделал паузу, глядя на командира. — Или…
— Что «или»? — спросил он вдруг ласково, слишком ласково, как палач, успокаивающий жертву перед казнью.
— Или, — выдохнул я, — цинга перейдет в терминальную стадию. Когда кости ломаются от кашля. Когда старые шрамы расползаются, как гнилая ткань. Когда выздоровление станет физически невозможным. И тогда, Андрей Витальевич, все мы — вы, я, Антон, Иван, все — будем не космонавтами, не имитаторами. Мы будем живыми трупами. Инвалидами с гниющим мясом вместо мышц. Если, конечно, вообще останемся в живых к тому моменту.
Я наклонился к нему ещё ближе, почти касаясь лбом. Тишина вокруг была звенящей, пугающей. Даже скрип вентилятора, обычно постоянный фон, стих. Как будто сам «Путь» затаил дыхание.
— Есть у меня, Андрей Витальевич, одна догадка. Думаю, что здесь имитируют вовсе не полёт, — я произнес последние слова шепотом, но они прозвучали громче крика. — Здесь имитируют что-то другое. И проверяют. Проверяют границы человеческого терпения. И покорности. До какой черты можно давить, прежде чем человек сломается… или взорвется.
Лицо командира исказилось. Гипсовая маска треснула, обнажив животный страх и бешенство.
— Это вы хватили, доктор! — он отпрянул, как от гадюки. — Давно известно! Никаких границ у покорности нет! Покорность… она безгранична! Как космос!
Я усмехнулся. Сухо, беззвучно.
— У кого как, командир. У кого как.
Тишина. Полная, абсолютная. Даже эхо наших голосов растворилось в ней. Я осознал, что не слышу даже того, что слышал всегда — слабого дребезжания вентилятора. Выключили. Окончательно. Зачем? Чтобы ни один наш шепот, ни один стон, ни предсмертный хрип не ускользнул от микрофонов? Чтобы мы почувствовали себя крысами в герметичной клетке, на которую медленно, неумолимо опускается колпак?
— Я… — Андрей Витальевич откашлялся, пытаясь вернуть себе командный тон, но в голосе чувствовалось сомнение. — Я передам ваши… соображения. В Центр Управления Полётом. Обязательно передам. Прямо завтра.
— Прямо сегодня, — сказал я ровно. — Сейчас.
— Не вам указывать мне, доктор! — отрезал он, но это был уже не приказ, а жалкая попытка восстановить авторитет. Он, авторитет, как лавина: копится годами, а рушится за минуты.
— Не мне, — согласился я вежливо. — Конечно, не мне.
И вышел из душной кухоньки в центральный отсек. Он был чуть просторнее, но не менее давящий. Экипаж разместился в парикмахерских креслах, не стоять же. Тяжело стоять. Их лица были серыми, глаза — лихорадочно блестящими, полными тревог и сомнений. Они все слышали. Каждое слово. Дверь на кухоньку приоткрыта. Да хоть бы и полностью закрыта, она ж тоненькая. Дешевая.