И Тьма была с нами.
Глава 11
Чтобы не дать Тьме сожрать нас заживо, мы развели костерок. Не костер — именно костерок. Маленький такой, уценённый, с распродажи. И то едва средств наскребли.
Сначала в дело пошёл второй том речей дорогого Леонида Ильича, том, прихваченный из корабельной библиотеки запасливым Иваном. В свете решений съездов и пленумов подобрали всё, что нашлось под ногами: щепки от давно разбитых ящиков, сухие, скрюченные веточки, похожие на кости птиц, сосновые шишки, обрывки какой-то промасленной ветоши — словом, всякую дрянь, что обыкновенно копится на задворках цивилизации, когда цивилизация даёт трещину. Костерок горел кое-как, плясал неровными синюшно-жёлтыми язычками, отказываясь давать настоящее пламя, больше чадил, чем грел, отбрасывая на наши лица не свет, а зыбкие, пляшущие тени, делающие глазницы бездонными ямами. Но с нас хватало и такого. Нельзя много ждать с распродажи-то, но любой костёр — маяк в море Тьмы, барьер, пусть хлипкий, между нами и тем, что притаилось за его пределами. Всё лучше, чем сдавливающая горло, звенящая в ушах Тьма, в которой можно услышать, как растет лишайник на стенах заброшенных корпусов.
Во Тьме воображение работает на все сто пятьдесят. Оно крутит старую заезженную пластинку. На «Ломоносове» у нас была радиола «Ригонда» с прежних времён, и пластики фирмы «Мелодия» оттуда же. Но воображение не Мондрус, не Мулермана и не Магомаева даже выбирало, нет. Всё время повторяло: за нами кто-то наблюдает. Даже, скорее, что-то. Нечто, вот подходящее слово. Нечто, Нечто, Нечто…
Чувство было настолько сильным, что по коже бегали мурашки, а волосы на голове вставали дыбом, будто от статического электричества. Не шевеление, не шорох пугали. Пугал взгляд. Тяжёлый, безразличный, изучающий. Словно энтомолог оценивает бабочку в сачке.
Я свои казалки держал при себе. Что в них толку? Да и что я мог сказать? «Ребята, мне кажется, нас ест глазами что-то невидимое»? Мне ведь и в Антарктиде это казалось — иногда, в долгие полярные ночи, когда в сухом воздухе на лютом морозе слышен шёпот звёзд. А уж там я был точно в совершенной, стерильной пустыне, на сотни километров вокруг ни одного незнакомого человека. Да что на сотни — на тысячи! Там это было следствием изоляции, долгой полярной ночи, нехватки кислорода.
А здесь?
Здесь хоть и не Антарктида, но кто, задери меня пингвин, может смотреть на нас? Камеры наблюдения? Ну, если у них автономное питание, аккумуляторы глубокого разряда, спрятанные где-то под землёй, или где их там положено прятать, то да, теоретически. Но куда идёт сигнал? Кто оценит картинку? Призраки техников? А ещё? Ночные зверушки? Крысы размером с таксу? Лисы с горящими угольками глаз? Псы, брошенные дачниками, и теперь мстящие человечеству? Пусть смотрят. Нас всё-таки шестеро, взрослых мужиков, пусть и не спецназовцев. И моя прабабушка, к слову, была кореянкой, мне ли бояться собак. Ага, сейчас. Они, собаки, поблизости от помоек да пищевых свалок обитают, где есть чем поживиться. А здесь? Глухомань, ржавые останки секретной базы, земля, пропахшая мазутом и страхом. Откуда тут взяться собакам? Разве что вывелась новая порода, такая, что они перестали быть собаками в привычном смысле. Стали тварями, что воют на луну не от голода, а от тоски по человеческой плоти.
Так мы и коротали время, прижавшись спинами друг к другу, как повозки в старинном обозе при налёте индейцев, думая каждый о своём. Я — о том, что зря вписался, зря надеялся на Авося, святого вне святцев. Антон — наверное, о литературной славе. Командир — о долге, ответственности, отчётах. Да откуда мне знать, кто о чём думает? Знаю, о чём не думают. О женщинах не думают. Космическое питание, космический режим напрочь убивают плотское. Духовное, впрочем, тоже не процветает.
Мы молчали. Лишь потрескивание костерка и собственное дыхание нарушали тишину, отчего она казалась ещё громче, ещё опаснее. Пока на востоке не стало светать. То есть, конечно, сначала стало светать — тонкая, серая полоска, едва различимая, как потёртость на джинсовой ткани — и только потом мы, одуревшие от ночи и напряжения, сообразили, что это и есть восток. Как будто сама земля медленно поворачивалась, подставляя бледную щеку под поцелуй торжествующей звезды.