Все отслужили срочную, других в полёт не брали. Только тех, кто знает, что такое подъём по зелёному свистку, привычных к тяготам и невзгодам. Потому что дисциплина. Потому что привычка к дерьму. Потому что дёшево. Наговорились за полёт, как же. Телевизора нет, а разговор не запрещён.
Иван, сержант, механик-водитель танка Т-90. Знает каждую шестеренку, его забота — чтобы дракон ползал, но стрельба из АКМ — нет, не его профиль.
Антон, который все ещё нервно поглядывал на недоступный автомат, отслужил в пехоте. Мотопехоте, ага. За всю срочку расстрелял двадцать восемь патронов. Цифрами — 28. Стрельбу зачли, её всем зачитывали, попал, не попал, какая разница.
Олег тоже стрелок. Два года тянул лямку, его в ноль шестом призывали, когда армия была другим зверем. Диким, голодным. Расстрелял… тоже двадцать восемь. Наверное, это священное число для срочников-стрелков. Как сорок дней поста.
Василий в армии был связистом. Служил год. Его мир — это провода, клеммы, эфирный треск и мат, когда связь садится в самый неподходящий момент.
Я отдавал долг Отечеству в научной роте и знаю, что на одного пораженного вьетнамца во время вьетнамской войны хваленая американская армия тратила сто тысяч патронов. Сто тысяч! Потому нас вообще стрелять не учили — пустая трата времени и боеприпаса, а потом ещё и оружие чистить — нет, увольте. По бумагам мы, конечно, все нормативы по стрельбе выполнили, без этого никак.
В боевых действиях никто не участвовал. Ну, понятно. Кабы участвовали, глядишь, и продолжали бы участвовать за хорошие деньги, а не летать на Марс понарошку за копейки и впроголодь.
Олег, стоявший чуть поодаль, качнул головой. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, как у барсука, были устремлены куда-то в прошлое, в далекие сопки или тундру.
— Мне стрелять доводилось, — произнес он обыденно — Во всякие цели. Волки, которые слишком близко подходили к лагерю. Медведи-шатуны, от которых бегут даже егеря. Один раз… да, пришлось. Не человек, но… Но живое. Очень живое и очень злое. Однако не тысячу выстрелов, нет. Геологи патроны берегут.
Командир снял с костылей автоматы. Один забрал себе, другой доверил Олегу.
Три с половиной килограмма металла и дерева. После невесомости «Пути» — немало. Винтовка рождает власть? Ерунда. Власть — это производное характера.
Кстати, о власти. И о характере.
Я почувствовал, как комок вновь подступает к горлу. Неуверенность? Да. Но ещё и накопившееся за время изоляции раздражение, а пуще подозрительность, разъедающая разум. Я посмотрел на командира, на этого Андрея Витальевича, который вёл нас через пространство. Мы строили, строили, и вот… дошли.
— Командир, — начал я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидал, нарушая гнетущую тишину караулки. — А вы уверены, что вы командир?
Он медленно повернулся ко мне. Его глаза сузились до щелочек.
— В каком смысле уверен, доктор? — спросил он ровно.
— Пока длился полёт, пока мы играли в марсианских первопроходцев — это была ваша роль. Тут сомнений нет. Вы — капитан корабля. Но сейчас-то… — я широко раскинул руки, указывая на обшарпанные стены, на пыль, на пустырь за окном. — Сейчас эксперименту пришёл конец, не так ли? Занавес опущен, зрители разошлись по домам, актеры смывают грим. И театральный король становится обыкновенным человеком. Может, даже менее обыкновенным, чем мы.
В углу Антон замер, затаив дыхание. Василий зевал. Олег смотрел на меня с мрачным интересом. Иван просто ждал.
— Доктор, — командир сделал шаг ко мне, но я не шелохнулся. — Доктор, уж не метите ли вы метите в главные? Нашли момент для дворцового переворота?
Я хмыкнул. Звук получился нервным, фальшивым.
— И я не доктор после спектакля, Андрей Витальевич. Я биолог. Это немного другое. Хотя при случае зуб удалить сумею, и пулю из раны достану — если повезёт раненому. Не обо мне речь. Не уходите от сути. — Я вдохнул поглубже, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Думается мне… нет, я почти уверен… что вы — засланный казачок. Не такой, как мы все, набранные с бору по сосёнке, не волонтёры за жалкие десять тысяч рублей. А штатный сотрудник конторы.
Тишина стала абсолютной. Казалось, даже пыль перестала кружить в лучах утреннего света, пробивавшегося сквозь грязное окно. Командир не шевелился. Потом уголки его губ медленно поползли вверх. Это была не улыбка. Это был оскал.
— Догадался, доктор, — прошипел он. Голос его звучал почти с одобрением, но ледяным. — Всегда был смышлён. Конечно, штатный. Точнее, прикомандированный. Иначе и быть не могло. Кто-то же должен был пасти стадо баранов, летящих к красной планете в жестяной банке.