Проще простого. Последовательность действий, которая должна была привести к предсказуемому результату.
Хотели было бросить в суп тушёнку, банка которой стояла рядом, тяжелая и прохладная, но единогласно воздержались. Никто почему-то не захотел мяса. Организм просил чего-то легкого, почти невесомого. Белки? Мы взяли в том же «Вкусвилле» консервы, тунца в собственном соку. На второе. Если захотим.
Наступило молчание. Я поднялся, подошел к шипящему примусу и добавил в бульон нарезанный картофель. Белые ломтики медленно пошли ко дну в обрамлении пузырьков. Я вернулся на завалинку, ощущая на спине тепло позднего солнца. Оно было настоящим, но почему-то не слишком бодрило.
— То, что мы видим — это «Мария Целеста» наоборот, — сказал Антон, не меняя интонации. Он смотрел куда-то в пространство между соснами.
— Какая Мария? — переспросил Иван, закрыв книгу, которую пытался читать. Да, мы и в книжный заходили, было дело. Взяли по две-три книжки каждый. Свежачок. Но читать почему-то не хотелось. Потом, возможно? Не знаю.
— Был такой корабль. Его нашли в море дрейфующим. Поднялись на борт. Всё в идеальном порядке, чинно-благородно, даже суп в тарелках ещё теплый, на столе приборы столовые, ложки да вилки. Но ни души. Нигде ни одной души. Куда подевался экипаж, так и осталось вечной загадкой. А у нас… у нас наоборот. Мы словно прилетели с Марса, сошли на берег и обнаружили, что на всей Земле — никого. Корабль-планета без экипажа.
— Вот только суп варим сами, — заметил Василий. — А то приехали бы сюда, а суп уже готов, горячий, и по тарелкам разлит.
Чернозёмск давил безмолвием, но здесь, на турбазе, было почти сносно. Безлюдно, да, но можно представить, что санэпидемстанция или пожарные просто не дали добро на открытие сезона. То ли мзду не получили, то ли другая причина, но — не дали.
Воздух свежий до остроты. Река в полуверсте, великий Дон, можно рыбачить. Без людей рыбы, наверное, расплодится видимо-невидимо. И лес вокруг дышал своей лесной жизнью. Тут заповедник рядом, рано или поздно набежит живность. Кабаны, косули, зайцы… Мы проведем оставшиеся дни, занимаясь охотой, рыбалкой и огородом. А потом умрём в смиренном покое. Как монахи-отшельники. Кому вот только молиться будем?
— Итак, что дальше? — супу, по инструкции, полагалось кипеть совсем немного, и это мизерное время командир решил потратить с толком. Его вопрос повис в воздухе, такой же весомый, как пар от кастрюли.
— Дальше пообедаем, помоем посуду, погуляем, — сказал Олег. Именно он настоял, чтобы посуда была пусть самая простая, походная, но не разовый пластик. Если нас всего шестеро на всей планете, — сказал он тогда, — это еще не повод превращать ее в помойку. Мы не стали спорить. Мы цеплялись за любую крупицу реальности, за любой ритуал. Свой котелок — пусть крохотный, потускневший — был якорем. А тарелка из тонкого, гнущегося пластика — наоборот, его антиподом, символом всего временного и незначительного. Что такое «наоборот» применительно к якорю? Я подумал, что, наверное, парус, увлекающий в неизвестность.
— Я бы хотел услышать ответ по существу: что случилось и что делать, — настаивал командир.
— Забыли про «кто виноват», — заметил Антон. Гуманитарий до мозга костей, он и здесь, среди весёлых ёжиков, оставался верен себе, пусть и числился бортмехаником. Инженер механических душ.
— Хорошо, принимаю. Кто виноват в этом… катаклизме? — командир обвел взглядом всех нас, ища на наших лицах не ответа, а хотя бы отражения своего собственного смятения. — Прошу высказываться, всё же вы тут люди образованные.
Мы молчали. Жужжание примуса заполняло паузу, становясь саундтреком к нашему неведению. Пахло сосновой живицей, специями, и непрочной надеждой. Где-то в глубине леса застрекотала сорока, но быстро смолкла. Мир замер в ожидании нашего вердикта, а мы могли предложить ему лишь рецепт супа из концентрата.
Да, было еще одно общее, помимо нашего бедственного положения: все мы в свое время закончили университеты и академии. Видно, отбирали в полёт и по этому параметру.
— А есть ли катаклизм вообще? — внезапно спросил Василий, его голос прозвучал приглушенно, будто из-за толстого стекла. Он смотрел не на нас, а на свои руки, как бы впервые видя их. — Может, я лежу под капельницей где-нибудь в реанимации, мне вводят всякую химическую фигню, и все это — пустые города, например, Марс, этот суп — не более, чем сложный, разветвленный бред моего умирающего мозга.