— Так это приемник того… китайский, — сказал командир. — Массовый ширпотреб. А в Москве, в том же Кремле, или на радиостанции, или в Министерстве обороны мы отыщем что-то посерьезнее. Настоящую аппаратуру.
— Сегодня Китай — страна передовая, на Марс по-настоящему летает, между прочим, — возразил Василий. — В отличие от нас. Все нынешние «Грюндиги» и прочие легендарные бренды уже давно производят в Китае, это общеизвестный факт. Качество может быть отличным. Но дело не в качестве. Дело в том, что любая власть, буде таковая осталась, она бы голосила на всех волнах без перерыва. Кричала бы, вопила, передавала бы указы, приказы, распоряжения. Чтобы каждый уцелевший подданный мог её услышать и обрести точку опоры. А этого нет. Тишина. И это самый громкий звук на планете.
— Кто мешает нам самим выйти в эфир? Найдём радиостанцию, с собственным источником питания, Р-166, например, да и подадим сигнал «Всем, всем, всем!»
— Это, конечно, можно, — согласился Василий.
— Но не сразу. Сначала нужно всё проверить, и всё обдумать, — заключил командир.
— И все же что случилось? Нейтронная бомба? Выборочно уничтожившая всё живое? — спросил Антон, и его голос прозвучал как голос студента на семинаре гражданской обороны.
— Облако Шекли, — неожиданно для себя ответил я, вспомнив рассказ, прочитанный в далекой, почти нереальной юности. — Или нечто похожее. Вы ведь заметили: исчезли не только люди. Но и домашние животные. Все до одного. И сельскохозяйственные тоже. Исчезла активная протоплазма.
Да, все курятники, коровники, свинарники — пусты. В домах, в квартирах ни кошек, ни собак, ни даже рыбок в аквариумах. Мы заходили в частные квартиры. Исследовали. Ничего не брали, конечно, да и зачем, если все магазины и склады к нашим услугам. Но факт оставался фактом: не нашли ни одного живого существа, которое добровольно разделяло с человеком его кров, зависело от хозяина. Чернозёмский зоопарк тоже абсолютно пуст. Клетки закрыты, но зверей никаких нет.
А вот дикое или уже одичавшее зверьё сохранилось. Здесь мы видели лису. Птиц всяких — ворон, сорок, дроздов. Они живут своей жизнью, им до нас дела нет.
— Так ведь не только зверьё, — заметил Антон, всегда тяготевший к технической конкретике. — Нет воды в водопроводе, нет электричества в сети, чтобы его можно было подать. Насосные станции молчат. Электростанции — тоже. Мир не просто пуст. Он отключен от розетки.
— Сейчас нет, — сказал Иван, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и влажные, как туман над рекой перед рассветом. — А когда случилось это… это исчезновение, вода, во всяком случае, была. И давление в трубах. Ну, и заглушить электростанции, заводы и прочее тоже требовалось, иначе пожары бы полыхали до сих пор. Весь мир превратился бы в сплошной факел.
— И самолёты посадить, — добавил Олег. — Это я только предполагаю. Вдруг где-то они и упали. Мы просто не нашли их обломков. Может, они все рухнули в океан, и теперь их металлические скелеты медленно ржавеют на дне, среди слепых рыб.
Мы молча представили эту картину. Тишина после этого заявления стала ещё громче, ещё плотнее.
— Главное, — продолжил Олег, — очень уж гладко всё прошло. Слишком чисто. Слишком… аккуратно. Будто в каждую семью, к каждому человеку, в одно и то же мгновение явился личный ангел. Или демон. Неважно. Провёл короткую, исчерпывающую беседу, взял за руку — тёплую, живую руку — и увел в иной мир. Прихватив, в виде бонуса, любимых пушистиков. Кошек, собак, волнистых попугайчиков. Как символ безупречной эвакуации в иной мир.
— Загробный? — спросил Иван, и в его голосе прозвучала не надежда, а лишь усталая потребность в терминологической точности.
— Почему обязательно загробный? — парировал Олег. — Мы ж трупов не видели. Ни одного. Ни клочка одежды, ни оброненного башмака. Они не умерли. Просто перешли туда, куда нам хода нет.
— А почему их увели? — этот вопрос задал я сам себе, но произнес его вслух. Он прозвучал глупо и по-детски наивно.
— Кто ж его знает, — философски заметил Антон. — Либо солнце не сегодня-завтра взорвется, станет сверхновой, либо вторгнется могучий и кровожадный, но до невозможности аккуратный враг рода человеческого, либо просто пора пришла. Срок вышел. Кончилась подписка. Поживём — увидим. Может быть.
— Может, поживём, или, может, увидим? — уточнил я, но ответа не последовало.
В этот момент подоспел суп. Его появление было настолько своевременным, что казалось частью некоего сценария. Разговор иссяк, упершись в стену догадок, и нас спасла необходимость совершать простые, понятные действия: разливать по мискам, есть, жевать. Молча. Звуки ложек о алюминий, тихое чавканье, дыхание. Решили, что вышло удачно. Вкус был так себе, но узнаваемым. Вкус супа.