Катерина вручила мне направление в центр подготовки к полету.
Центром оказалась заброшенная турбаза в сельском районе.
Добираться нужно было час на электричке и ещё два часа пешком. Если повезет поймать машину — быстрее.
Проблема в том, что электрички ходили не по расписанию, а по факту. Рельсовая война давала о себе знать. У нас-то пока спокойно, тьфу-тьфу, но железная дорога — она такая: подорвут мост далеко-далеко, а страдают и близко-близко.
Но выручил кузен. Отвез меня на своем «Логане» до самого места.
— Счастливого полёта, — усмехнулся он на прощание. Рад. И дело доброе сделал, и жену не рассердил.
Место оказалось живописным — слева поле, справа лес, внизу река.
Несколько домиков, ветхих, но ещё крепких. И кухня, над которой курился дымок — значит, кормить будут. Это радует.
Я подошел к центральному зданию. Рядом с дверью на стене висела бюджетная табличка: «Центр подготовки. Группа А-элита».
За дверью ждала новая жизнь.
Или что-то совсем другое.
Глава 3
Готовили нас четыре дня. Поначалу в команде было двенадцать человек, отобранных, верно, по каким-то своим, неведомым для подопытных, критериям. Отобранных так же безлико, как выбирают картофель для кухни детского сада: дешёвый, но вроде целый, вроде без явной гнили. Вроде как и я. Сомнение это, «вроде как», висело над нами весь срок подготовки, как чад над промзоной.
Собственно, сама подготовка свелась к ежедневной утренней зарядке, завершавшейся кроссом на полтора километра, чтению примерного сценария (так и написано, «примерный сценарий», с предупреждением, что всё может поменяться), и прохождению медосмотра в центральной районной больничке — учреждении скорее из прошлого, нежели из будущего. Пахло в больничке хлорамином, мокрыми половыми тряпками и щами, дух которых просачивался из стационара.
Сначала рентген — аппарат древний, семидесятые годы прошлого века, никакой цифровизации, всё по-честному. На глазок полученная доза — два миллизиверта, а не на глазок никто не мерил. Электрокардиограмма: тут аппарат поновее, сразу во всех отведениях сняли, милое дело. Осмотр хирурга — ну, какой это осмотр, дама лет шестидесяти спросила, нет ли грыжи, геморроя или опухолей, спросила и поверила на слово, не проверяя. Затем окулист, тот хотя бы погонял по таблице — Ш, Б, мнк, показал цветные картинки, провёл скиаскопию, прикинул на пальцах внутриглазное давление. Троим очки подобрал, выписал рецепты. Отоларинголог спросил, хорошо ли его слышно, тем и ограничился. Зато стоматолог на нас отыгрался. Молодой, как я узнал — студент на практике, он норовил запломбировать зубы, и побольше, побольше, впрочем, честно предупредив, что пломбировочный материал отечественный, а ультракаина нет и не будет, вы уж потерпите. У меня, по счастью, зубы в починке не нуждались. Перед Антарктидой чинил, и чинил на совесть.
А двое лечиться без анестезии отказались. Встали и ушли, больше мы их не видели. Думаю, сели на рейсовый автобус и вернулись в город. Не расстреляли же их. Нет, не думаю. Нам оставалось лишь завидовать им. Или презирать. Каждый выбирал в зависимости от внутренней убеждённости.
Потом были анализы. Кровь, пот, слезы, ну, и остальное тоже, да. Какие анализы, на что — нам, естественно, не сказали. Мы были биоматериалом, сырьём. Результаты тоже остались неизвестны.
На четвёртый день вновь привезли в районную больничку, нас осмотрел терапевт, имея результаты и анализов, и рентгена, и кардиограмм. По этим тайным результатам ещё троих без объяснений, без прощального слова, просто вызвали по фамилии и указали на ту же дверь — на выход. Они ушли, бледные, недоумевающие, возможно, даже испуганные. Что нашли? Гепатит Це? Туберкулез? СПИД? Или просто кому-то из начальства не понравились их анкетные данные? Гадать было бесполезно. Машина отбора работала без расшифровки, выдавливая лишних.
И вечером четвёртого дня, когда, казалось, худшее позади, и вот-вот начнётся то самое великое, один — самый молчаливый, с лицом ботаника-неудачника — отказался сам. Встал посреди казарменного помещения, где нас временно разместили, стукнул кулаком по шаткому столу, отчего подскочила жестяная кружка с недопитым чаем, и заявил хрипло, но громко:
— Я не на помойке себя нашел! Четвертый день — морока, унижения, и все это за копейки! За копейки гробиться? Нет уж! Нашли дураков!