Пете становилось жутко от этих лиц, от этих книг, от того, что он читал в них. От техники допросов и приёмов вербовки. От премудростей слежки и секретов ухода от неё. От инструкций, как сломать человека и как не сломаться самому. Однажды он спросил напрямик.
Джереми долго ругался на незнакомом языке. Потом ответил:
— Реморализация. Мозги раскисли, понимаешь? И у меня, и у Руди.
Удобный стул архива временами казался Антону страшнее кресла Тоца-Воителя — со всеми его тридцатью двумя пыточными приспособлениями. Каждый день приходилось вступать в борьбу с собой. Мозг отказывался удерживать в памяти что-либо. Потом наглухо забывал английский — и Руди тупо разглядывал непонятные закорючки. Потом пытался спастись в убаюкивающем тепле воспоминаний.
Вспоминался их с Кирой первый год на Земле. Они были счастливы, и никто им не был нужен — кроме друг друга. Первое время Киру очаровали самые обычные детские игрушки. Она сама ведь была — ребёнком, лишённым детства.
На второй же день Антон принёс ей огромного плющевого медведя — и до сих пор помнил, какими глазами она смотрела на подарок.
…Руди до сих пор не мог вспомнить, когда на Киру стали оглядываться на улицах. Ему самому несладко приходилось в то время: бесконечные комиссии, врачи, психологи. И первые испуганные взгляды друзей. И подступающее одиночество. Кира ходила с ним на все заседания. Он пытался отговорить её, она удивлённо поднимала на него глаза: «Но ведь это же из-за меня. Тебя судят за то, что ты спас меня. Тебя ведь не повесят, нет?»
Антон смеялся долго. А, отсмеявшись, вдруг увидел Киру по-новому. Невзрачная замухрышка превратилась в прекрасную девушку. Рыжий крысиный хвостик рассыпался по плечам локонами тяжёлой меди…
Из транса его обычно выводил Джереми — ботинком, по голени. Впрочем, Тафнату приходилось не слаще — и через пару минут уже Руди возвращал его на грешную землю. Тем же методом.
Петя в это время учил арканарский. Заржавевшие за годы безделья шарики проворачивались туго. Приходилось тупо повторять:
— «Керу» — «убивать». «Лягу» — «красть». «Яшма бака» — «рыжий ублюдок». Руди, что за язык?! У них нормальные слова-то есть?
— Есть. Но меньше. И ими нынче не пользуются. А ну стажёр — как будет «убитый»?
— «Кара».
— Убитая?
— «Караа». Руди, а когда я всё это выучу?!
— Будешь учить ируканский.
Потом все втроём шли в спортзал. Тренировались жёстко, на измор, по системе субакса, которым несчастный Ангелов отродясь не занимался. Он страдал, а начальство рычало не по-человечьи, а успокоившись добавляло, что с такой реакцией все они — уже сто лет, как «Кара бака», и что место им всем нынче в чумном обозе.
Потом Петя перемещался домой. Едва переставляя негнущиеся ноги, добирался до кровати и проваливался в сон с неизменной последней мыслью: завтра же, утром, писать Сидорову, заклинать всеми богами отправить на любой из полюсов — но забрать из этой пыточной. Он уже не видел, как Руди нависал над видеофоном, связывался с десятками номеров, как они с Джереми встречались со странными, иногда совершенно жуткими людьми, и что те делали дальше. Он не знал, что по всей планете, в десятках библиотек, спортзалов и тиров мучительно рычат и ругаются люди — на адовом пути возвращения к себе.
Вернуть удавалось не всех.
Джордж Ленни сошёл с ума после того, как его друга-однокурсника сожгли заживо меднокожие варвары, а он наблюдал, не имея права вмешаться.
А вот Сергей Кожин. Один из самых результативных наблюдателей. Личность почти легендарная. В своё время полдесятилетия координировал работу всех землян на планете. За это же время написал три фундаментальных исследования, в которых расширял и дополнял базисную теорию феодализма. По его книгам учились и Антон, и Джереми. Плюнув на принцип невмешательства, освободил из Весёлой Башни и вывез в Соан Кингу Араканарского. Наверное, он рассчитывал на то, что победителей не судят. Ведь именно на основании этого прецедента Институт посчитал возможным внедрить принцип ограниченного бескровного вмешательства. Он был прав. Победителей не судят, их лечат. Когда Кожину предложили вернуться в дело, он посмотрел на Антона тусклым взглядом, помолчал. Потом тихо произнёс:
— Мне это больше неинтересно. Прошу прощения.
…Через пару месяцев Антона пригласил к себе Сидоров. (Атос — для друзей и за глаза).
— Рад вас видеть, Руди. Как, освоились?