– Мамаша Пэнси хочет сказать тебе «до свидания», – объяснила Реба, понизив голос.
За те семь лет, которые Гарден провела в поселке, Пэнси ни разу не впустила ее к себе в дом. Даже теперь, прикованная к постели, Пэнси оставалась матриархом, она была правительницей негров из Барони. Ее слова были приказом, а приход к ней Гарден – кульминацией этого дня.
Девочка поняла, что произойдет нечто важное. Для Гарден мамаша Пэнси была легендой, ее окутывала тайна, и теперь покровы тайны должны были упасть. Гарден почувствовала себя очень взрослой. Оставив провожатых позади, она сделала последний шаг на ступеньку заветной хижины и открыла голубую дверь.
Лучи солнца, падавшие сквозь дверной проем, освещали комнату только до половины, ставни на окнах были закрыты. Гарден зажмурила глаза, потом широко раскрыла, чтобы поскорее привыкнуть к неожиданной темноте.
Масляная лампа коптила на столе возле огромной постели. Она освещала белоснежное постельное белье и белые как снег волосы иссохшей старухи, которая полусидела, откинувшись на большие белые подушки. Она была в белой ночной рубахе, шею обвивала нитка блестящих голубых бус.
Гарден сделала реверанс.
– Подойди сюда, детка. – Голос у Пэнси был надтреснутый, но все еще сильный. Она протянула руку, похожую на когтистую птичью лапу, от старости кожа у нее была пепельной.
Гарден приблизилась к постели. Своей детской ручонкой сжала сухую старушечью кисть.
– Мое старое сердце радуется, дитя, что ты уезжаешь отсюда. Трэддам здесь не место, никому из них. Я знаю, что у тебя на душе горе, но помни, что тебе сказала старая Пэнси. – Другой, свободной, рукой Пэнси сделала знак, отгоняющий злых духов. – Ты уйдешь от проклятия. Подними лампу, я хочу на тебя посмотреть. Я слушала тебя все эти годы. Как ты смеялась и пела. Я всегда хотела тебя увидеть.
Гарден послушно поднесла светильник к лицу.
Пэнси рассмеялась кудахтающим смехом.
– У тебя полголовы от ангела, полголовы от дьявола. По правде сказать, вид у тебя такой, что только глаза вытаращишь. Поставь ее на место.
Гарден бережно опустила лампу на стол.
– Спой, – приказала Пэнси. – Спой про потоп и про Ноя.
Гарден вдохнула поглубже. Она была напугана, она боялась мамаши Пэнси, ее цепкой сухой руки и непонятных слов. Ей было страшно, что она сейчас запоет и голос ее зазвучит так же хрипло, как у лежащей на постели старухи. Но нужно было попытаться спеть.
Кто построил ковчег?Ной.Кто построил ковчег?Ной построил ковчег,И звери входили тудаПара за парой… —Гарден замолчала. Ей показалось, что Пэнси спит. Но та разлепила морщинистые веки.
– Вот так, – прозвучал надтреснутый старушечий голос. – Теперь довольно. – Пэнси наконец выпустила руку девочки. – Пошарь у меня под подушкой. Там для тебя подарок. А потом иди. Я хочу дать отдых глазам.
Гарден с опаской просунула руку под край подушки, потом глубже. Старуха почти ничего не весила. От этого тоже делалось жутко. Пальцы девочки нащупали какие-то перья. Призвав на помощь всю свою храбрость, Гарден сжала пальцами мягкий комочек и вытащила его наружу. Она увидела белую веревочку из хлопка, фута два длиной, с узлом посередине; он удерживал вместе голубую, такую же, как у Пэнси на шее, бусину, какую-то крошечную кость и пучок черно-белых перьев дикой индейки.
– Охранит от беды, – пробормотала Пэнси. – Прощай. – Подбородок у нее опустился, обнажились беззубые десны, она начала всхрапывать.
Гарден выбежала за порог, на солнце.
Ребе было незачем спрашивать, что происходило в комнате, – она подслушивала, стоя у окна. Она крепко обняла Гарден за плечи и сказала:
– Это очень сильный амулет ты получила, Гарден. Для тебя мамаша Пэнси вынула бусину из своего ожерелья. Видно, она очень хочет тебе добра. Смотри не потеряй этот подарок, береги его как следует. Ты еще не понимаешь, это была тебе очень большая честь. – Реба сильно прижала к себе девочку, потом отпустила. – Малышка, тебе пора.
– Реба, ты ко мне приедешь?
– Нет, мой сладкий, я не смогу.
– Но я же буду так по тебе скучать.
– Ты всегда будешь у Ребы в сердце. Все здешние тебя всегда будут любить… Теперь беги. Ты опоздаешь.
Гарден овладело чувство безнадежности; прощаясь во второй раз со всеми в поселке, она плакала в три ручья. Домой она вернулась по памяти, не видя дороги, глаза ей застилали слезы.