Казни водой (Потоп) и огнем (Содом и Гоморра). Вышедшие из бездны воды Потопа, то есть воды, не загасившие, наоборот, впитавшие в себя огонь, его жар. Они кипят, колобродят, пламя в них мечется, рвется наружу.
Кроме Ноева семейства, гибель всего потомства Адама, гибель египтян и переход евреев через Красное море «аки посуху», крещение Христа в Иордане — всё это обновление и очищение водой, оправдание ею тех, кому еще можно помочь, и сама вода для одних — искупление и спасение, для других — смерть, разверзшаяся бездна.
То, что ты слышал от Крума в Старице и что теперь тебе пишет Исакиев, мне уже знакомо. Недавно в Москве после четырнадцати лет лагерей объявился мой двоюродный брат Михаил Стависский, с которым я и раньше был дружен. Бо́льшую часть срока он отработал на воркутинских шахтах и, как и твой отец, вернулся с силикозом.
Несмотря на близкое родство, вы до ареста общались со Стависскими от случая к случаю, твоя мать их недолюбливала. Михаил был сыном американской коммунистки Нэнси Вудлак, которая попала в Москву в девятнадцатом году по линии Коминтерна и здесь вышла замуж за другого коминтерновца, Георгия Стависского, кстати, единственного из Гоголей, кто сразу поддержал новую власть. Оба они — и Георгий, и Нэнси — в тридцать седьмом году были расстреляны. Самого Михаила арестовали двумя годами позднее прямо посередине его медового месяца, но брак этот, как бы ни был он короток, спас ему жизнь.
Жена, зовут ее Тася, фамилия Рахатова, не только с ним не развелась — в необходимости этого шага ее настойчиво убеждали, — но и все полтора десятка лет каждый месяц (во время войны тоже) отправляла мужу посылки с едой и теплыми вещами. Давалось ей это нелегко. Зарплату Тася получала нищенскую — была редактором в издательстве «Водный транспорт». Пухленькая хохотушка, очень хорошенькая и с детства балованная (отец — начальник какого-то военно-конструкторского бюро), она после ареста мужа изменилась до неузнаваемости. Худая от недоедания, в одном и том же, неизвестно из чего перешитом платье, Тася сделалась пуглива. Ни с кем, кого они с Михаилом знали прежде, отношений она не поддерживала, вся ее жизнь была поделена между работой, стоянием в ГУЛАГовских очередях и церковью. Она не только ходила на службы, но и помогала по хозяйству священнику храма Пресвятой Богородицы в Казачьем переулке отцу Константину, человеку старому и много болеющему.
Мужа своего Тася все-таки дождалась и через год после его возвращения родила дочку, которую крестили под именем Анастасия. Однако сказать, что они хорошо ладят, трудно. Тася занимается дочкой, как и раньше, помогает отцу Константину, а Михаил живет отдельно, в большой светлой комнате на Сивцевом Вражке, которую у кого-то снимает. С женой и дочкой он проводит лишь часть субботы и воскресенье, но Тася, как кажется, тяготится и этим. В сущности, ему предоставлена полная свобода, и он, не чинясь, ею пользуется. Добирая недоданное, почти на каждую ночь водит к себе новенькую пэтэушницу, в остальном тоже живет, как считает нужным.
Человек очень музыкальный, он благодаря матери не просто знал английский язык на равных с русским, но и перенял выговор хорошей бостонской школы, которую Нэнси в свое время окончила. Сейчас людей с такой подготовкой мало, и Стависский нарасхват. Несмотря на судимость, его, в нарушение всех инструкций, взяли работать переводчиком в ТАСС и на радио. Занимается он синхроном, что щедро оплачивается. В общем, денег хватает на всех — на него самого, и на Тасю с дочкой, и на покровительство целой группе поэтов-палиндромистов, с которыми он сошелся после возвращения из лагеря. Михаил эстет, одевается с иголочки, любит всё красивое и изящное, в частности, с удовольствием устраивает званые приемы. Этим, но и не только, он мне напоминает твоего Костицына. Поэты, над которыми Михаил шефствует, когда они совсем на мели, и подбрасывает им денег, известны как «очаковская группа». В последние пару лет их официальный день сбора у Михаила — четверг.
Палиндромы интересуют Стависского давно, он считает их той балкой, на которой держится мироздание. Например, уверен, что и добро со злом, и свобода с рабством, и Христос с антихристом — все не только по сути, но и на изначальном языке образуют палиндромы, оттого-то в последние времена мы и обманемся, примем сатану за Спасителя. Друг Михаила поэт Храмов доказывает, что, когда Библия говорит, что человек создан по образу и подобию Божьему, имеется в виду, что Господь отпечатался в человеке как учитель в ученике. Однако и тут, говорит Храмов, перед концом всё перевернется — сотворенное объявит себя творцом и, главное, в качестве творца окажется признано. Мир, который человек изваяет, будет мало похож на мир, который мы знаем. В любом случае Бог из него уйдет. Стависский спрашивает, как тогда будет устроена жизнь, Храмов отвечает, что нет нужды гадать, многое уже и сейчас ясно.