Он повторяет, что, вконец устав, бегуны взойдут на борт кораблей-ковчегов. Прежде своими шагами они без устали вязали сеть. Ее Господь закинет в море греха, выловит, спасет всё чистое, непорочное. Иначе и оно сгинет, будет затянуто адской воронкой. Другой надежды нет. При Ное нас предупреждали, но разве помогло?
Капралов говорит, что дерево нашего корабля подобно дереву Ноева ковчега и вообще всякому дереву, которое Господь предназначил для спасения праведных. В конце времен оно пойдет на строительство Небесного Иерусалима.
Говорил он, и что Небесный Иерусалим с начала до конца будет возведен руками тех, кто, пройдя земной путь, сподобился воскреснуть для мира вечного. Оттого построенное ими, едва работа будет завершена, наполнится Божественным присутствием.
Про душу человеческую, обитающую в раю, я слышал от кормчего, что все «пути ее — пути приятные и все стези ее мирные».
Еще он говорит, что вот я, оставив козла с грехами, по тропе виток за витком начинаю подниматься вверх. Прямо у меня над головой, перекрывая куполом воронку, стоит солнце. Если смотреть на него в упор, оно за минуту выжжет глаза. Это и есть Небесный Иерусалим.
Кормчий говорит, что главное в страннике — недерзновенный нрав, кротость и что ему, Капралову, Бог этого не дал.
У капраловского наставника был дар, который приносил ему много страданий. Любимые, самые близкие его ученики вылеплены по образу и подобию мучивших учителя искушений. По своей природе он был номад, кочевник. Его крестом была вечная готовность встать и идти куда глаза глядят, оставить, забыть всё, даже Бога. Что касается последнего, он надеялся, что ученики этого не допустят, отмолят его. Они и вправду молились за учителя с такой верой, что Господь снисходил, с привычным милосердием отпускал грех. По словам Капралова, сам наставник судил себя строже, не раз говорил, что всепрощение не может не привести к большой крови. И вправду, его не стало в 1924 году, а спустя пять лет страна окончательно пошла вразнос.
Судя по тому, что рассказывает Капралов, и его первый наставник не признавал тайны покаяния, всегда исповедовался перед учениками. Жизнь многих из них выстроили его соблазны.
Кормчий день за днем всем, что от меня слышит, мучает себя и искушает. То ли и на минуту не может забыть, что на небесах больше радости об одном кающемся грешнике, нежели о сотне праведников, не имеющих нужды в покаянии. То ли думает, что мои страсти так закалят, так отточат веру, что любой грех будет ей нипочем.
Внутри кормчего нечто вроде паровозной топки. Температура такая, что всё, что туда ни закинь, вспыхивает как порох. Возможно, он верит, что однажды это в себе смирит, утишит, тогда и в мире всё успокоится. Но я думаю, надежды немного.
Кормчий убеждает меня, что веру следует закалять, как металл. Она должна пройти через соблазны и искушения, вериги и посты, но главное — через одиночество. Не сдавай веры, даже если всеми брошен, оставлен и Господом.
Он исповедуется земле, оттого она делается выжженная, будто после пожара, вся в колючках и терниях. Его грехи и искушения проходят по ней, словно война. Правда, прежде, когда он примирялся с Богом, когда делался милостив, добр, исполнен всепрощения, она за один день покрывалась мягкой шелковистой травой, испещренной цветами.
Всё, что касается нашей семьи, становится для него искушением. Подобный разговор кончается одним: он идет на задний двор и там исповедуется земле. Где это делается, давно ничего не растет, теперь нет даже травы, вдобавок осенью образовался провал и завис угол сарая. Боюсь, он вот-вот завалится.
Теперь Капралов ослабел, и помощь иногда допускается. Без меня ему было бы трудно навьючить на козла хурджаны с грехами. Об этих мешках разговор особый: связки их вывезены бог знает когда и кем из Средней Азии, в любом случае, дело было давно, может, сто лет назад, а то и больше. От времени они совсем ветхие и, сколько я ни штопаю, расползаются на глазах. Когда я веду козла в кальдеру, грехи вываливаются из дыр, мы словно засеваем ими дорогу. Козел, как известно, не ишак, природа не предназначила его таскать тяжести; не давая навьючить хурджаны, он бодается, прыгает как бешеный. Но и мы не лыком шиты. Кормчий специальными пеньковыми петлями стреножит животное, затем пропускает ему под брюхом кожаные ремни, с помощью пряжек их затягивает, уже к ремням я железными крючьями цепляю мешки. В общем, приходится связывать козла так, чтобы ему и в голову не могло прийти при случае сбросить с себя грехи, сбежать куда подальше. Мы, конечно, понимаем, что поступаем с животным несправедливо, что оно платит по чужим счетам, оттого сразу, как наметим жертву, замаливаем вину, холим, лелеем беднягу без всякой меры.