Вся эта история научила нас управляться и с рулем, и с парусами, и с веслами. Когда стемнело, кормчий по звездам проложил правильный курс, и теперь корабль, насколько позволял ветер, как и хотел кормчий, шел в сторону Ямантау на соединение с общими силами. От смертной усталости, апатии, которая еще недавно была в каждом, не исключая наставника, не осталось и следа, мы готовы были сражаться и побеждать, не сомневались, что Бог с нами. Так, по очереди отстаивая двухчасовые вахты, кормчий, Соня и я проплыли ночь, и единственное, что меня смущало: под утро ветер переменился, теперь он дул с запада прямо нам в лоб. Продвигаться вперед не получалось, корабль лавировал, шел галсами, но его всё равно сносило к Сыр-Дарье и Аралу.
Впрочем, в это время года западный ветер — редкость, и было ясно: через день-два мы дождемся попутного восточного. Пока же бодро, с энтузиазмом экипаж делал свою работу и ни о чем не скорбел. То есть на ковчеге всё было в порядке, и почему Господь передумал, снова решил, что Ему рано приходить на землю, я и сейчас не знаю. Так или иначе, на закате неожиданно для всех зло, будто вода после вчерашнего ливня, стало уходить в почву, два часа спустя днище корабля легло на грунт. Нашей горой Арарат стала ровная степь, в пятистах метрах направо за насыпью ее пересекала давно знакомая дорога на Мангышлак, за спиной в паре километров были хорошо видны сад, гребень кратера и уступ, на котором ковчег стоял прежде. В общем, получалось, что уплыли мы недалеко.
Человеческий грех — отличное удобрение, и после потопа трава сразу пошла в рост. Господь убрал за собой очень чисто. Примет недавнего бедствия и раньше было немного, за неделю трава покрыла последние.
Всё это время мы жили под навесом, который сшили из паруса. Прятаться под ним от солнца было можно, но на большее он не годился. Разумно было вернуться на пепелище, но и кормчий, и Соня будто приросли к ковчегу, боялись от него отойти. Я понимал их и не настаивал. Кроме того, кормчий пока еле ходил, из Сони помощница никакая, а дом в одиночку мне было всё равно не поставить. Плохо было и с материалом, ковчега хватило бы только на сторожку. Правда, некий план был, но в согласии кормчего я сомневался.
За неделю до потопа я ходил в Балахово и там на почте столкнулся с бригадой железнодорожных ремонтников, целой кучей оголодавших работяг, которым сначала забыли завезти рельсы, а теперь второй месяц не переводили зарплату. Я сказал кормчему, что почему бы их не нанять. Грузовик у бригады есть, дерево — железнодорожные шпалы — тоже, наверняка найдется железо для крыши и кирпич с цементом для печки. У меня в свою очередь есть деньги, которые оставила мама. Из Москвы я привез почти полторы тысячи рублей. Если с рабочими удастся сговориться, через несколько дней у нас будет новый дом. Как я и думал, кормчему предложение не понравилось, он не хотел видеть чужих людей и не хотел жить в новом доме. И всё-таки он тогда уступил, дал себя убедить, что ковчег из пропитанных керамзитом шпал вечен, с ним не справится ни один потоп. Главное же, я обещал, что из оставшегося от корабля не выброшу и плашки, пока всё не пущу в ход, гвоздя у ремонтников не возьму.
Заручившись верховной санкцией, я через три дня был в Балахово. В райцентре всё было так, будто потоп сюда вообще не дошел. Тот же пыльный, с сухими палисадниками город, те же трезвые и оттого грустные ремонтники, по причине безденежья готовые на любую подработку. Когда я начал говорить бригадиру, что хочу восстановить дом, он даже не дослушал, сказал, чтобы я не беспокоился, работой мы останемся довольны. Потом добавил, что я для них всё равно что Спаситель. К утру следующего дня бригада была на месте. Работали железнодорожники почти без перекуров, по-стахановски: если видели, что чего-то (шпал, железа) не хватит, заранее посылали в Балахово грузовик, и уже через пять дней готовый дом был предъявлен кормчему.
За всё время был единственный конфликт. Ремонтники хотели поставить дом на хороший кирпичный фундамент, объясняли, что только так и можно строить, иначе первое же половодье унесет избу, но здесь кормчий уперся, настоял, чтобы дом поставили на старые булыжные камни. Больше того, и к ним не крепили. Зачем это надо, понятно — если грех снова попрет из земли, держать нас ничего не будет, мы сразу поплывем куда пожелаем.
Если не считать этого визита в Москву, после смерти кормчего мы с Соней неотлучно на корабле. Уезжали мы на месяц, проездили почти полтора, но не ехать было нельзя. Тетя Вероника сильно расхворалась и в каждом письме плакала, пугала Соню, что живыми они друг друга больше не увидят. У меня тоже были дела. Надо было обиходить мамину могилу, привести в порядок оградку, установить плиту, посадить цветы. Со всем этим мне обещал помочь дядя Валентин. Еще мы с Соней договорились съездить в Вольск, где лежит Тата. Попросить у нее прощения, да и просто попрощаться. Ты знаешь, что она много лет не отвечала на наши письма. Было и еще одно дело, которое я обязательно должен был сделать. В последний год жизни кормчий не раз заговаривал о своем товарище по Воркутинскому лагерю, некоем Евтихиеве, просил, буде окажусь в Москве, его разыскать, чем можно, помочь. Я обещал, но всё откладывал, откладывал. В итоге поехали мы только сейчас.