Вся дверь вибрировала в такт, выпуская в пространство гостиной полновесное, пронзительное бельканто:
–AAAAAaaaaaaaaaamoooooooooreeeeeeee!!!
Звук был настолько чистым и мощным, что у меня перехватило дыхание. Я отпрыгнула, как ошпаренная, и прижалась спиной к противоположной стене. Мои глаза расширились от ужаса, когда я уставилась на распевшуюся дверь, словно она была разъярённым осиным гнездом:
— Замолчи! — отчаянно прошипела я, инстинктивно пригнувшись. — Немедленно замолчи!
Но дверь, наконец-то обретшая голос, явно не собиралась останавливаться. Она продолжала выводить виртуозные трели и рулады, заполняя собой каждый уголок дома. Казалось, сама тишина бежала, спасаясь от этого музыкального кошмара. Это было одновременно и великолепно, и кошмарно, и до абсурда нелепо.
Я медленно сползла по стене на пол, беспомощно закрыв уши ладонями. Но это не помогало — низкое вибрато проникало прямо в кости, заставляя всё тело вибрировать в унисон с этой безумной арией.
Моя первоначальная радость сменилась горьким, истерическим смехом, смешанным с рыданиями. Я не могла остановиться — смех переходил в слёзы, а слёзы в новый приступ хохота.
— Шёлк и перо… — всхлипывала я, давясь смехом и слезами. — Гладкий, как шёлк… Лёгкий, как перо… Ну конечно! Она же певица теперь! Примадонна! Спасибо, Элис! Спасибо огромное!
Я сидела на холодном полу, чувствуя, как внутри разливается горечь очередного провала. Мой собственный дом превратился в концертную площадку, где дверь давала грандиозный сольный концерт. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что даже слёзы были не столько от обиды, сколько от чистого, неподдельного абсурда происходящего.
Дверь тем временем взяла особенно высокую, заливистую ноту, выдерживая её с мастерством настоящей оперной дивы. Казалось, вот-вот не только хрустальные подвески люстры полетят на пол, но и штукатурка с потолка начнёт осыпаться под натиском этого музыкального безумия.
Я закрыла глаза, пытаясь найти в себе силы исправить эту катастрофическую ситуацию. Но пока единственное, что я могла — это сидеть на полу и слушать, как мой дом превращается в самый странный оперный театр в мире.
Глава 8: Серенада для одного слушателя
Эрик устало брёл по улице, погружённый в свои мысли. Его силуэт казался размытым на фоне закатного неба — плечи ссутулились, руки глубоко спрятаны в карманах куртки, взгляд устремлён в пустоту. Каждый шаг давался с трудом, будто невидимая тяжесть давила на плечи.
День выдался невыносимо тяжёлым — словно все разом решили проверить его на прочность. В офисе царил настоящий хаос: начальница, нахмурив брови, требовала невозможного; графики сдачи проекта сжимались с каждым часом, а в мессенджере нескончаемым потоком приходили уведомления с новыми поручениями. Коллеги то и дело подходили с вопросами, каждый считал своим долгом отвлечь его хотя бы на пару минут.
Он так и не успел пообедать. Булочка, которую он собирался съесть в полдень, так и осталась нетронутой в ящике стола — время утекло сквозь пальцы, поглощённое бесконечными совещаниями и срочными правками. Теперь желудок недовольно урчал, напоминая о пропущенном приёме пищи резкими, колющими спазмами. Но даже мысль о горячем ужине отходила на второй план перед жгучим желанием просто присесть и закрыть глаза хотя бы на минуту.
В голове шумело, словно там поселился целый оркестр, играющий на расстроенных инструментах. Пульсирующая боль в висках усиливалась с каждым шагом; мысли, обычно чёткие и структурированные, теперь напоминали вязкую патоку. Он пытался сосредоточиться на чём-то одном, но идеи разлетались по сторонам , как испуганные птицы. Впервые за долгое время Эрик ощутил, как устаёт не только тело, но и мозг.
Вечер встретил его приятной прохладой. Осенний воздух окутал словно мягким пледом — чистый, прозрачный, с особым, чуть горьковатым ароматом увядающей листвы. После душного, пропитанного кофе и офисной химией офиса каждый вдох приносил облегчение, словно промывая лёгкие.
Оранжево-красные закатные лучи окрашивали улицы в тёплые, приглушённые тона. Жёлтые листья шуршали под ногами, создавая естественный музыкальный аккомпанемент его шагам — нежный, чуть печальный вальс уходящего тепла. Эрик с детской непосредственностью поддевал носком ботинка особенно крупные листья, заставляя их кружиться в маленьком осеннем танце. На мгновение он забылся, широко улыбнулся и даже взмахнул руками, будто дирижируя этим хрупким, золотым вихрем.