Воздух, прежде свежий и бодрящий, стал холодным и колючим. Он проникал под одежду, заставляя меня дрожать, забирался под кожу, вызывая мурашки. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а свинцовой тяжестью.
Вся та робкая надежда, что теплилась в моей душе с вечера, испарилась, словно её никогда и не существовало. Остались только сомнения
Слова Марты, словно ядовитые семена, упали на благодатную почву моей неуверенности и проросли в огромное, уродливое дерево сомнений. Его ветви этого разрастались с каждой секундой, опутывая сознание колючими лианами недоверия и страха.
«Он такой со всеми».
«Наиграется и уйдёт».
«Не для таких, как ты».
Эти фразы крутились в голове, раз за разом вонзаясь в сознание острыми шипами. Они проникали глубже с каждым ударом сердца, отравляя.
Я шла обратно к дому словно во сне, механически переставляя ватные ноги. Звуки стали приглушёнными, будто я оказалась под водой: шум проезжающих машин доносился издалека, голоса прохожих превращались в неразборчивый шёпот, птичий щебет растворился в вязкой тишине.
Наконец, впереди показались знакомые очертания моего дома. Перила крыльца поблескивали в тусклом свете, цветочные горшки на подоконниках казались безжизненными. Ключ в замке повернулся с тихим скрипом, будто предупреждая о том, что ждёт внутри.
Я с силой захлопнула дверь — та, перенявшая голосовые умения у своей соседки, к счастью, лишь тихо вздохнула в ответ на мою ярость. Прислонившись к прохладной поверхности спиной, я пыталась отдышаться, глотая воздух жадными глотками. Ладони были влажными, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему дому.
Не знаю, как мне удалось сдержаться до самого дома — это потребовало колоссальных усилий. Слёзы стояли в горле колючим комом, но я не позволила им пролиться. Медленно сползла по стене на пол, подтянув колени к груди. Прохладный паркет под ногами казался единственной реальностью в этом искажённом мире. Пальцы вцепились в ткань свитера, оставляя белые полумесяцы на костяшках.
Моя защитная скорлупа — прочная, спасительная оболочка из сарказма и отстранённости — сомкнулась вокруг меня с привычным, щемяще-знакомым щелчком. Она всегда спасала, укрывала от боли и разочарований. Железная стена, за которой можно спрятаться, стать невидимой, неуязвимой. Но на этот раз что-то изменилось. Одиночество, которое раньше было убежищем, теперь причиняло острую, почти физическую боль. Оно давило, сжимало грудь, лишало воздуха.
Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.
Время текло медленно, секунды ползли еле-еле, будто кто-то замедлил ход вселенной специально для меня. Тишина дома давила на виски. Тикали часы, шуршал ветер за окном, где-то вдалеке проезжала машина — все эти привычные звуки сейчас казались чужими и враждебными.
Мысли кружились в голове, как опавшие листья в осеннем вихре. Снова и снова я прокручивала в памяти недавний разговор с Мартой, вспоминала её снисходительную улыбку, колючие фразы. «Он такой со всеми». Эти слова въелись в сознание, отравляя надежду, каждое тёплое воспоминание.
Когда через пару часов раздался уже знакомый стук в дверь, я не шелохнулась. Звук эхом отразился от стен, заставив сердце подскочить, но я лишь плотнее сжала губы и уставилась в одну точку. Стук повторился — настойчивый, но в то же время неуверенный. А потом затих, оставив после себя лишь гулкую пустоту.
Спустя несколько минут телефон пропищал, оповещая о сообщении от Эрика.
«Эй, что там с пылесосом? Нужна помощь кавалерии?»
Его беззаботный, шутливый тон резанул по нервам. Хотелось швырнуть телефон в стену, закричать, выплеснуть всю бурю эмоций, бушующую внутри. Но я лишь сжала пальцы, заставляя себя собраться.
Пальцы задрожали, когда я начала набирать ответ. Каждый символ давался с трудом, будто пробивался сквозь толщу льда.
«Справилась сама. Объявила перемирие. Он получил квартиру на антресолях. Бесплатно».
Слова получились сухими, колючими. Именно такими, какими я хотела их сделать.
Но внутри…