Она читалась в каждой морщинке у его губ, в напряжённой линии скул, в том, как он стиснул руки в карманах куртки. Тишина между нами сгустилась, стала почти осязаемой. Фонарный свет выхватывал из темноты его профиль — резкий, упрямый, почти чужой.
— Понятно, — наконец произнёс он тихо, но в вечерней тишине эти слова прозвучали оглушительно. — Значит, вот что ты обо мне думаешь. Хороший парень Эрик, местный бабник, который только и ждёт, кого бы ещё покорить в своём маленьком городишке. А ты, конечно же, слишком умна и особенна для таких примитивных игр.
Каждое его слово било точно в цель, разламывая хрупкую конструкцию моих обвинений. На мгновение я растерялась, но гордость не позволила отступить.
— Я не это сказала! — вспыхнула я, но было уже поздно.
— Ты сказала именно это! — его голос впервые сорвался, в нём зазвучала настоящая боль. — Я пытался быть просто… нормальным. Дружелюбным. А ты выстроила вокруг себя целую теорию заговора! Знаешь что? Хорошо. Не хочешь участвовать в моих «играх» — не надо. Извините, что потревожил.
Он резко развернулся, не взглянув на пакеты с едой, которые так старательно нёс сюда. Его плечи были напряжены, спина — прямой, словно он проглотил аршин. Каждый шаг отдалялся, унося с собой частицу моего мира.
— Эрик! — крикнула я ему вдогонку, но голос предательски сорвался, превратившись в жалкий хрип.
Он не обернулся. Только его силуэт растворялся в сумерках, а шаги эхом отражались от стен домов. Я выбежала на крыльцо, застыв в нерешительности. Ветер швырнул в лицо сухие листья. Я смотрела, как Эрик уходит — с каждым мгновением всё дальше и дальше.
Догонять?
Остаться?
Вопросы крутились в голове, как заевшая пластинка, но я не находила на них ответа. Время, казалось, застыло — и вместе с ним застыла я, парализованная собственной яростью и гордостью.
Дверь тихо затворилась. Не скрипнула, не запела привычным мелодичным голосом — просто закрылась с тихим, окончательным щелчком. Этот звук разорвал последние нити надежды, которые ещё трепетали внутри.
Я осталась стоять на холодном крыльце, вцепившись пальцами в перила. Ветер пробрался под одежду, заставляя плечи дрожать, но я почти не чувствовала холода. Только острое, колючее осознание того, что сейчас произошло.
Два пакета с едой, которые он принёс, чтобы разделить со мной ужин, всё ещё лежали на ступеньках. Пар от горячих блюд поднимался в воздух, смешиваясь с вечерней дымкой. Ароматы специй, ещё недавно вызывавшие желание сесть за стол и поговорить, теперь казались издевательством.
Я перевела взгляд на пакеты — и впервые за этот день ледяной ком в моей груди начал таять. Он растекался, превращаясь в жгучее, щемящее чувство вины и полной, абсолютной потери.
Слезы навернулись на глаза, они грозили хлынуть потоком, смыть всю напускную браваду, обнажить беззащитную, израненную душу. Но я упрямо смахнула их тыльной стороной ладони.
Сама заварила эту кашу.
Сама разрушила то, что, возможно, могло быть чем-то настоящим.
Эти мысли били наотмашь, как пощёчины. Каждый удар отзывался тупой болью в груди.
В вечерней тишине слышался лишь шум ветра, пробирающегося сквозь кроны деревьев, и далёкие крики птиц, возвращающихся в городские парки на ночлег. Звуки казались чужими, неуместными — как будто мир жил своей жизнью, а я выпала из неё, застряв в круговороте собственных ошибок.
Где-то вдалеке замаячили огни проезжающих машин. Жизнь продолжалась — только не для меня.
Сколько я так простояла? Минуту? Час? Время потеряло смысл.
Наконец, с трудом переставляя ноги, я вернулась в дом. Дверь за мной закрылась с тем же тихим щелчком, будто ставя точку в этой истории.
Пакеты с едой так и остались на крыльце — как символ несбывшихся надежд, недосказанных слов, несостоявшегося счастья.
Я медленно прошла через прихожую, не включая свет. Полумрак казался уютнее, безопаснее, чем яркие лампы…
Глава 15: Разговор без масок
Два дня тишины оказались страшнее самой громкой ссоры. Они давили на виски, превращая каждый вздох в испытание. Дом, который раньше казался уютным убежищем, гнёздышком, где можно укрыться от всех невзгод, теперь превратился в холодный, безжизненный склеп. Стены словно сжались, воздух загустел, пропитавшись горечью и сожалением. Даже привычное мурлыканье растений — те нежные, едва уловимые вибрации жизни, которые раньше утешали и радовали, — теперь звучали как издевательство.
Я бесцельно бродила из комнаты в комнату, не находя себе места. Шаги эхом отражались от стен, а тени, казалось, следовали за мной, обвиваясь вокруг ног тёмными лентами. Мебель, книги, картины — всё, что раньше было родным и близким, теперь выглядело чужим и враждебным.