Я нашла в себе силы встать. Ноги дрожали, словно под ними не твёрдый пол, а зыбучие пески, но я держалась прямо, расправив плечи. Пытаясь что-то сказать — извиниться, объяснить, заверить, что это была случайность, — я открывала рот, но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный шёпот. Язык словно онемел от стыда и ужаса, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышат все собравшиеся.
Я видела в их глазах гнев, разочарование, даже ненависть. Их лица искажались от злости: у кого-то губы дрожали от сдерживаемых слёз, кто-то сжимал кулаки, кто-то качал головой в безмолвном упрёке. Они ждали объяснений, ждали извинений, ждали, что я всё исправлю одним взмахом руки.
Но я не могла. Я не знала как.
Я стояла, чувствуя, как рушится мир, который я пыталась сделать лучше. Каждая клеточка тела кричала от отчаяния. В ушах пульсировал ритм собственного сердца, заглушая даже крики толпы.
Что теперь делать? Как всё исправить?
Эти вопросы крутились в голове, но ответов не было. Только безмолвный ужас и осознание собственной беспомощности.
И в этот момент, когда я была готова сломаться окончательно, в толпе появился он.
Эрик.
Он решительно протолкнулся вперёд, расталкивая собравшихся, и встал между мной и разъярённой толпой жителей. Его лицо было непривычно серьёзным, а взгляд — твёрдым, как сталь. Голос Эрика прогремел над толпой, перекрывая все крики и упрёки:
— Успокойтесь! — крикнул он, подняв руки. — Все успокойтесь! Вы действительно думаете, что она сделала это намеренно? Посмотрите на неё!
Он указал на меня — я уже стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку. Вид у меня был жалкий: вся перемазанная в остатках злосчастного зелья, с заплаканным лицом и дрожащими руками. Одежда липла к телу, волосы спутались, а пальцы мелко подрагивали. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.
— Это явно несчастный случай! — продолжал Эрик твёрдым голосом. — Эксперимент, который пошёл не так. С кем не бывает? Мы живём в мире, где магия — часть повседневной жизни! Все мы сталкивались с неудачными заклинаниями!
На мгновение толпа притихла, смущённая его напором. Фонари отбрасывали резкие тени на лица собравшихся, превращая их в маски гнева и разочарования. Но тишина длилась недолго.
— Неудачное заклинание — это когда цветы не того цвета вырастают, а не когда на весь район обрушивается настоящее проклятие! — выкрикнул разъярённый мистер Дженкинс. Его багровое лицо исказилось от злости, а руки сжались в кулаки. — Она опасна! Ей нельзя здесь оставаться!
— Она ходячая катастрофа! — подхватил женский голос из толпы. — С самого приезда одни проблемы! Шум, пение, а теперь вот это!
Слова били наотмашь, каждое обвинение словно раскалённое железо, прижигало кожу. Я с трудом удерживалась на ногах, вцепившись в дверной косяк. Глаза щипало от слёз, а горло сжалось так, что я едва могла дышать.
Эрик пытался возражать, говорить о том, что всё наладится, что он поможет мне всё исправить. Но в его обычно таком уверенном голосе появились тревожные нотки — еле уловимые, но отчётливые. Сомнения, словно трещины на гладкой поверхности льда.
Я видела, как он озирается по сторонам, оценивая масштаб разрушений. Его взгляд скользил по разбитым окнам, искривлённым фонарям, по лицам людей, искажённых гневом и страхом. В каждом движении читалась внутренняя борьба: желание защитить меня и необходимость признать реальность, в которой хаос царил повсюду.
И в этот момент он обернулся и посмотрел на меня. Не с привычной теплотой и защитой, а с вопрошающим, почти умоляющим взглядом. В его глазах читался немой вопрос: «Скажи им что-нибудь! Объясни! Докажи, что я не зря за тебя заступаюсь!»
Но я ничего не могла сказать. Мои губы дрожали, а язык словно прирос к нёбу. Слова, которые должны были успокоить, утешить, доказать мою невиновность, застряли в горле колючим комом. Я лишь смотрела на него полными ужаса глазами, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Медленно качала головой, словно признавая свою вину перед всем миром.
Каждый вздох давался с трудом. Мир вокруг казался зыбким, ненадёжным, как мираж в пустыне. Я ощущала себя обнажённой, уязвимой — каждая эмоция, каждый страх были выставлены напоказ перед толпой.