Моя собственная вера в себя, которая только начала проклёвываться, была уничтожена вдребезги, как стёкла в окнах домов. Как мечты о том, что я смогу контролировать свою силу. Как надежда на счастливую жизнь в этом городе, на принятие, на дружбу.
Внутри всё сжималось от отчаяния. Я чувствовала, как рушатся последние опоры, удерживавшие меня от полного падения. Руки дрожали, а сердце билось неровно, словно пыталось вырваться из груди.
И в этот момент Эрик дрогнул. Его уверенность, которая ещё недавно была такой твёрдой, начала рушиться подобно карточному домику. В его глазах, рядом с желанием защитить меня, промелькнуло то самое предательское сомнение.
«А что, если они правы? Что, если она и правда не контролирует это? Что, если она опасна?»
Его плечи слегка ссутулились, а пальцы сжались в кулаки. В уголках рта появилась горькая складка, которой раньше не было. Я видела, как эти мысли терзают его изнутри. Он всё ещё хотел верить в меня, но реальность давила тяжёлым грузом.
Он не сказал этого вслух, но я видела эти мысли в его взгляде — ясные, как вспышки молнии в грозовом небе. Сомнение, тревога, едва заметная усталость…
Эрик снова повернулся к толпе, продолжил что-то говорить, но прежний пыл исчез из его речей. Его защита стала формальной, механической. Фразы звучали отрешённо, будто он зачитывал давно заученный текст. Он уже не защищал меня — он просто пытался предотвратить бунт, удержать ситуацию от полного краха.
Для меня это было громче любых криков. Это молчаливое отступление в его глазах добило меня окончательно. Словно кто-то выдернул последний якорь, удерживавший меня от падения в бездну отчаяния. Моя последняя опора рухнула, оставив меня один на один с собственным кошмаром — с искажённой реальностью, с гневом толпы, с тяжестью собственной беспомощности.
Соседи, накричавшись и поняв, что не получат немедленного решения своих проблем, начали расходиться. Они расступались, как волны от брошенного камня. Они кидали на меня гневные и испуганные взгляды, шептались между собой, кивали, соглашаясь с несказанными обвинениями.
Уходили, но не успокаивались. Их ненависть витала в воздухе, тяжёлая, липкая, как туман. Она оседала на стенах, впитывалась в мостовую, проникала под кожу. Я чувствовала её каждой клеточкой тела — острую, жгучую, разъедающую душу.
Улица постепенно пустела. Эрик остался стоять на пороге. Между нами повисло тяжёлое, давящее молчание, которое, казалось, можно было потрогать руками. Оно давило на плечи, сжимало грудь, мешало дышать. Время застыло.
Наконец он нарушил тишину.
— Диана… — его голос звучал непривычно тихо, почти шёпотом. В нём больше не было ни гнева, ни уверенности, ни прежней решимости. Только усталость и невысказанная боль. — Что… что произошло?
Я с трудом подняла на него глаза. Его лицо, обычно такое тёплое и понимающее, сейчас казалось чужим, отстранённым. Свет падал на его профиль, подчёркивая резкие линии скул, тень под глазами, сжатые губы.
Я уже не слышала его. Я отступила вглубь дома медленно, как сомнамбула, словно во сне. Я закрыла дверь — не захлопнула, как делала раньше в гневе, а тихо, окончательно. Этот тихий щелчок замка казался мне звуком захлопнувшейся ловушки, из которой уже нет выхода.
Он остался снаружи один, с грузом сомнений и щемящим чувством, что только что предал того, кого должен был защищать. Его силуэт ещё долго маячил в оконном отражении — одинокий, ссутулившийся, растерянный.
А я осталась внутри — с рухнувшей репутацией, с доверием, разбитым вдребезги, и с полным, абсолютным ощущением того, что я — проклятие. Стены дома, прежде казавшиеся надёжным укрытием, теперь давили, словно собираясь сомкнуться и поглотить меня целиком.
Опустившись на пол у закрытой двери, я зарыдала. Мои плечи содрогались от беззвучных рыданий, а в голове крутилась одна мысль: «Я всё испортила. Навсегда».
Глава 20: Прощальный аккорд
После того как истерика прошла, я так и осталась сидеть, прислонившись к двери. Моё сердце билось глухо и тяжело, словно камень, падающий в бездну. Каждый удар отзывался болью в рёбрах, будто кто-то методично сжимал их ледяными пальцами.