— Это твое? — спросил он просто.
Марта посмотрела на платок. Ее идеальные, выщипанные в ниточку брови слегка поползли вверх в притворном недоумении:
— О, да, похоже на мой! Где вы его нашли? Я искала его везде! — ее голос звенел фальшивыми нотками, слишком высокими, чтобы быть правдой.
— В доме Дианы, — невозмутимо, без единой эмоции, ответил Эрик. — В щели между стеллажом и стеной. Интересное место для потери платочка.
На лице Марты застыла неподвижная, восковая улыбка. Но глаза ее заметались, бегая от Эрика ко мне и к платку, словно ища выход из внезапно захлопнувшейся ловушки:
— Ах, вот оно что! Наверное, я его обронила, когда заходила к Диане на той неделе… принести ей те пирожные, помнишь? Я же говорила, у меня вечный бардак!
— На той неделе ты не приносила мне пирожные, Марта, — тихо, но так четко, что каждое слово отпечатывалось в воздухе, сказала я. Мой голос дрожал от сдерживаемых слез и ярости, но я держала его. — А ещё от этого платочка пахнет точно так же как из баночек с ингредиентами, которые кто-то подменил. И от тебя в тот день пахло этим. Когда ты предупреждала меня об Эрике. Не подскажешь что за аромат такой?
Марта засмеялась, но смех получился нервным, визгливым, раздирающим уши:
— Диана, милая, о чем ты? Что за фантазии? Я же просто хотела помочь, как подруга! Чтобы тебе потом не было больно! А ты сейчас говоришь какие-то странные вещи…
— Перестань, Марта, — холодно оборвал ее Эрик. — Мы проверили ингредиенты Дианы. Они были подменены на неизвестно что. Кто-то вошел в ее дом и устроил этот саботаж. И этот платок — улика.
— Вы с ума сошли! — всплеснула она руками, театрально, но ее пальцы дрожали, а глаза выдавали дикую, животную панику. — Вы обвиняете меня в чем-то ужасном на основании какого-то потерянного платочка? Это смешно! Может, это ты, Диана, все перепутала в своей магии, как всегда, а теперь ищешь крайнего?
И тут во мне что-то сорвалось. Та плотина, что сдерживала годы накопившейся неуверенности, боль от предательства, страх, ощущение собственной неадекватности, — все это рухнуло, вылившись наружу не истерикой, а ядовитым, острым как бритва сарказмом. Мой щит, мое главное оружие, вернулся на место, но на этот раз он был отлит из закаленной стали.
— О, конечно, — я язвительно улыбнулась, подняв бровь с выражением, от которого она невольно отступила на шаг. — Это я во всем виновата. Я такая неумеха, что сама подменила свои травы на помойные отбросы, сама устроила взрыв и навела на себя порчу, а потом пошла и специально оставила твой дурацкий платок с логотипом, чтобы подставить тебя. Блестящая логика, Марта. Тебе бы в детективы податься. Или в сказочники. Твои истории о «ветреном Эрике» были просто шедевром.
Марта побледнела так, что ее кожа стала цвета снега. Ее идеальная, слащавая маска затрещала по швам и рухнула, обнажив то, что скрывалось под ней годами. Глаза, обычно холодные и расчетливые, вспыхнули неприкрытой, первобытной ненавистью.
— Заткнись! — ее голос сорвался на визг, пронзительный и нечеловеческий. — Заткнись, ты жалкая, никчемная неудачница! Да! Это была я! Я вошла в твой вонючий домище и испортила твои дурацкие травы! Я сделала это!
Она выкрикивала это, задыхаясь от ярости, слюна брызгала с ее перекошенных губ:
— И я бы сделала это снова! Ты думаешь, ты имеешь право просто так приехать сюда и все забрать? Забрать его? Он должен был быть моим! Я столько лет ждала, столько лет была рядом, всегда идеальная, всегда милая! А ты… ты со своей дурацкой магией, которая даже не работает… и он смотрит на тебя! Как будто ты что-то особенное!
Она стояла, трясясь от гнева, ее лицо было искажено гримасой злобы и отчаяния, совершенно неузнаваемое. Все ее притворство, вся слащавая маска рухнули, обнажив уродливую, больную правду, пахнущую злобой и завистью.
В комнате повисла оглушительная тишина. Признание, вырвавшееся у нее, висело в воздухе, такое тяжелое, что, казалось, его можно было потрогать. Запах ванили теперь казался ядовитым.