Я обернулась к нему, не в силах скрыть животный страх, который сковывал моё сердце. В глазах стояли слёзы, а руки дрожали так сильно, что я едва могла их контролировать.
— Я снова всё испорчу, — прошептала я, чувствуя, как паника сжимает горло. — Сделаю ещё хуже. Вместо везения нашлю чуму или… или что-то ещё страшнее. Лучше уж просто уехать и заплатить всем за ущерб. Деньгами. Это единственное, что у меня может получиться.
Эрик отложил в сторону столовые приборы и медленно подошёл ко мне. Его движения были спокойными, уверенными — полная противоположность моему состоянию. Он взял мои руки в свои — они были ледяными, словно я держала в них кусочки льда.
— Ты права, — сказал он неожиданно. Его слова ударили меня как пощёчина.
Слезы навернулись на глаза. Я так надеялась на поддержку, на ободрение, а он…
— Но ты также можешь и исправить, — продолжил он твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — Ты единственная, кто может это сделать. Не потому что ты какая-то особенная ведьма. А потому что это ты запустила этот механизм. И только твоя энергия может его остановить. Как ключ, который подходит к замку.
— Но если ключ кривой… — прошептала я, чувствуя, как отчаяние снова накатывает волной.
— Тогда мы подточим его вместе, — он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли легкомыслия — только твёрдая, непоколебимая уверенность. — Но убегать — это не для тебя. Не после всего, что было. Я видел, какая ты сильная. Сильнее, чем сама думаешь.
Эта ночь стала для меня особенной. Эрик остался со мной, и его присутствие было той самой опорой, которая не позволила мне предпринять новую попытку бегства. Мы сидели на диване в гостиной, и он просто держал меня в своих объятиях, пока я плакала, пока страх и отчаяние постепенно отступали.
Его руки были такими тёплыми, такими надёжными. Он не говорил пустых слов утешения, просто был рядом, позволяя мне выплакаться, выпустить наружу все свои страхи и сомнения. В какой-то момент я уснула, прижавшись к его груди, слушая размеренное биение его сердца.
Утром я стояла у окна в гостиной, наблюдая за тем, как жизнь на улице постепенно возвращается в нормальное русло. Но это была жизнь с привкусом горечи. Я видела, как миссис Гловер выливает прокисшее молоко из бутылок, и выражение глубочайшей скорби на её лице разрывало мне сердце. Мистер Дженкинс выносил на помойку коробку с испорченными механизмами, и его плечи были опущены от усталости и разочарования.
— Они не простят мне этого, — прошептала я, не отрывая взгляда от происходящего внизу.
— Возможно, — согласился Эрик, стоя рядом и обнимая меня за плечи. — Но они уважают тех, кто не бежит от последствий. Ты должна это сделать. Не для них. Для себя. Чтобы знать, что ты можешь. Чтобы закрыть эту главу не бегством, а победой.
Его слова были горькой правдой, но в них была и надежда. Бегство действительно стало бы новой клеткой — клеткой страха перед самой собой. А я только что освободилась от одной тюрьмы, созданной чужими предубеждениями.
Я глубоко вдохнула прохладный утренний воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Затем закрыла глаза и обратилась к тем знаниям, которые Элис оставила в своём дневнике.
— Чтобы нейтрализовать такую сильную порчу… — начала я, говоря больше для себя, пытаясь мыслить логически, как Эрик, с которого я брала пример. — Нужно что-то равное по силе, но противоположное по вектору. Не удача… а… очищение. Исцеление. И… искреннее раскаяние.
Я смотрела на свои дрожащие руки, словно видела их впервые. Эти самые руки стали причиной моих самых больших провалов. Они казались чужими, предательскими, готовыми в любой момент подвести меня.
— Я боюсь, — призналась я ему, и мой голос прозвучал так же хрупко и беззащитно, как у маленькой девочки, потерявшейся в большом мире.
Эрик подошёл ближе, его движения были плавными и уверенными. Он вновь обнял меня, прижимая к себе так бережно, словно я была сделана из тонкого стекла.
— Я знаю, — прошептал он, и его дыхание согрело мою щёку. — И я буду здесь. Не чтобы поймать, если упадёшь. А чтобы просто быть здесь. На всякий случай.
Его вера в меня была словно невидимый щит, хрупкий, но удивительно реальный. Она окутывала меня, давая хоть немного спокойствия в этом водовороте страха и сомнений.