Я закрыла глаза, пытаясь найти внутри себя то, чего там не было — уверенность. Но вместо неё я обнаружила что-то другое, не менее важное — крупицу мужества. Мужества попробовать, несмотря на страх.
Я знала, что ошибка может стоить дорого. Возможно, даже дороже, чем я могла себе представить. Но отказ от попытки стоил бы мне гораздо больше.
Сделав ещё один глубокий, прерывистый вдох, я собрала всю свою решимость. Она была маленькой и тихой, почти неслышной, как шёпот ветра в листве.
— Хорошо, — прошептала я, больше себе, чем ему. — Я попробую.
Это не был громкий крик решимости или победный возглас. Это была тихая, испуганная молитва о силе и мудрости. Но именно в этой тишине рождалось начало чего-то нового, чего-то важного. Начало моего пути к истинному пониманию своей силы, к принятию себя такой, какая я есть.
Эрик не говорил ничего, просто стоял рядом, его присутствие давало мне больше, чем любые слова поддержки. В его молчании я любовь, готовность быть рядом в любой момент.
И в этот момент я поняла, что готова сделать первый шаг. Не потому что была уверена в успехе, а потому что знала — я не одна.
Глава 28: Искренность вместо заклинаний
Закат медленно опускался на центральную площадь Эмбервиля, заливая всё вокруг густым, медовым светом. Он не освещал, а словно окутывал всё тяжёлым покрывалом, превращая воздух в тягучий карамельный сироп, в котором вязли даже звуки.
Длинные, искажённые тени от остроконечных крыш старинных домов тянулись по брусчатке, сплетаясь в причудливые, почти живые узоры. Камни мостовой, обычно поблескивающие в лучах солнца, теперь казались выцветшими и усталыми, словно сами устали от происходящего.
Воздух, который обычно был наполнен весёлым смехом детей, аппетитными ароматами жареного миндаля и свежевыпеченного хлеба, теперь звенел от напряжения. Он был настолько плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. Весь город словно затаил дыхание, ожидая чего-то неизбежного, как ожидают казни.
В толпе на площади стояли те же люди, что несколько дней назад собирались у моего дома с искажёнными яростью лицами. Теперь их выражения были разными: кто-то открыто демонстрировал враждебность, сжимая кулаки и бросая злобные взгляды; кто-то прятал страх за напускной бравадой; третьи стояли с выражением сдержанного, почти похотливого любопытства, предвкушая зрелище.
Они пришли посмотреть на представление. На очередной провал ведьмы-неудачницы. Их глаза блестели в предвкушении, губы кривились в усмешках. Они уже представляли, как будут обсуждать это событие за кружкой эля в местном кафе, как будут пересказывать подробности своим соседям, приукрашивая и искажая факты, превращая их в очередную городскую легенду. А вечером, сидя на кухне с горячим какао с перцем, они будут качать головами и говорить: «Я же говорил вам — от этой ведьмы ничего хорошего не жди!»
Я стояла в центре площади, на том самом месте, где до этого играл уличный музыкант, и мне казалось, что каждый звук — шелест последних осенних листьев под ногами, чей-то сдавленный вздох, отдаленный лай собаки — отзывается в моих ушах болезненным эхом, рассыпаясь на тысячи осколков. Ноги были ватными, подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, сдавливало его так, что нечем было дышать. Руки дрожали, и я судорожно сжимала их в кулаки, пряча в складках свитера.
Я видела их всех краем затуманенного зрения. Мистера Дженкинса со скрещенными на могучей груди руками, его лицо было непроницаемой маской. Миссис Гловер, смотрящую на меня с опаской, будто я была заразной. И Марту.
Марта стояла в стороне, у входа в свою пекарню «Сахарная пряность», бледная, с каменным, застывшим лицом, но ее глаза горели странным, лихорадочным огнем — смесью животного страха и отчаянной надежды, что я опозорюсь окончательно и навсегда.
А еще я видела Эрика. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к фонарному столбу, не смешиваясь с толпой. Его руки были скрещены, но поза выражала не осуждение, а готовность быть щитом, живым барьером между мной и этим морем чужих, осуждающих взглядов. Он был моим единственным маяком в наступающей тьме паники. Мне казалось, что пришли все жители города, даже те, кого не коснулась черная волна зелья.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всего этого — от взглядов, от шепота, от давящего ожидания. Я изо всех сил пыталась вспомнить сложные, витиеватые заклинания из дневника Элис, мощные ритуалы очищения, которые должны были вернуть городу покой. В голове беспорядочно крутились слова на мертвых языках, замысловатые символы, точные жесты, которые я видела в книгах по изучению магии. Но чем больше я старалась, тем сильнее чувствовала, как моя собственная магия, дикая, непокорная, живущая где-то в глубине солнечного сплетения, бунтует против этих чужих, тесных рамок. Она сжималась внутри меня, как испуганный, загнанный в угол зверек, отказываясь подчиняться.