«Не могу, — отчаянно стучало в висках в такт бешеному сердцебиению. — Не смогу. Снова облажаюсь. Все увидят, что я ничего не стою, что я обманщица».
Паника подступала, холодная и липкая, подползая к горлу, грозя сомкнуть свои ледяные пальцы. Вот-вот, и я побегу.
С позором.
Навсегда.
Исчезну.
И в этот момент я вновь посмотрела на Эрика. Он не улыбался. Не делал ободряющих жестов, не выкрикивал слова поддержки. Он просто смотрел на меня. Внимательно, будто видел не мою дрожащую оболочку, а то, что скрыто глубоко внутри. И медленно, почти незаметно для постороннего глаза, кивнул. Всего один раз. Его взгляд говорил громче любых слов: «Я здесь. Я верю в тебя. Ты можешь. Не потому что ты идеальная ведьма. А потому что ты — это ты».
И это стало ключом. Той самой отмычкой, которая открыла заржавевший замок внутри меня.
Я выдохнула.
Длинно и медленно.
И отпустила.
Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие ткань свитера, медленно расслабились. Я перестала хвататься за чужие слова, за заученные фразы, за образы, которые считала правильными. Всё то, что я так долго пыталась впихнуть в себя, вдруг стало лёгким, почти невесомым.
Страх, который давил на грудь тяжёлым камнем, постепенно растворялся. Я больше не чувствовала себя маленькой фигуркой под прицелами сотен осуждающих взглядов. Не пыталась соответствовать чьим-то ожиданиям, не стремилась быть похожей на Элис или кого-то ещё. В этот момент я наконец-то позволила себе быть собой.
Я стояла посреди площади — маленькая, рыжеволосая, с веснушками, разбросанными по лицу, как золотые монетки. Мои руки дрожали, в горле стоял ком, но впервые за долгое время я не пыталась это скрыть. Я была такой, какая есть — испуганной, неуверенной, настоящей.
Закрыв глаза, я не пыталась спрятаться от реальности. Наоборот, я открывалась ей навстречу. Я слушала. Слушала свое сердце, которое билось неровно, то ускоряясь, то замедляясь.Слушала древний шёпот города, который дремал под брусчаткой, храня в себе память веков. Слушала тихий шорох опавших листьев под ногами — они были такими же одинокими, такими же потерянными, как я.
Когда я заговорила, мой голос не гремел, не сотрясал воздух магической мощью. Он был тихим, почти робким, но в этой тишине он звучал удивительно ясно. Он дрожал, срывался на высоких нотах, иногда переходил на фальцет, но в нём была искренность, которой не было в громких заклинаниях.
Каждая нота моего голоса, каждое слово несли в себе что-то настоящее, неподдельное. Не силу, не власть, а простую, незащищённую правду, в которой была сила, более настоящая, чем все заклинания мира:
— Простите меня, — начала я, обращаясь не к толпе, не к людям, а к самой площади, к стенам домов, впитавшим столько жизней, к земле под ногами. — Я принесла в ваш дом боль и хаос. Я была глупа и самонадеянна. Но я не хотела причинять вам зла. Никогда.
Я сделала паузу, с трудом глотая колючий ком в горле. — Я просто… я так хотела быть частью этого города. Быть своей. Как моя родственница по имени Элис, которую любили и ценили жители города. Но у меня не получилось..
В толпе кто-то нервно переступил с ноги на ногу, камешек звякнул о булыжник. Но в основном все слушали, завороженные этой немыслимой, непривычной магией — магией искреннего, немудреного признания.
— Я не могу произнести сложного заклинания, — продолжала я, и в голосе, к моему удивлению, появилась сила. Не громкость, а именно сила правды, идущая из самого нутра. — Я не знаю нужных слов. Но я знаю, чего я хочу. Я хочу, чтобы вам было хорошо. Чтобы ваши дома были полны покоя. Чтобы ваши часы шли точно, а молоко было свежим. Чтобы ваши двери были гостеприимными, а не злыми. Чтобы… чтобы вам просто было хорошо. Вот и все.