Жизнь вошла в колею. Двух заработков стало хватать на еду, на оплату жилья, да еще Наталья Александровна в первую же получку умудрилась сэкономить и отложить деньги на школьную форму и пальто для Ники.
Сергей Николаевич тоже был доволен новым местом. Он перешел в Лисичанскую ремстройконтору. Государственной квартиры здесь не светило, но заработки шли неплохие и без задержек. Бригада приняла его хорошо, и для начала потребовала могарыч.
Сергей Николаевич предупредил жену, был приготовлен ужин с закуской. Там колбаса, сыр, огурчики соленые, ну, все, что в таких случаях полагается. Главное, выпивка. Две поллитровки Сергей Николаевич поставил, одну ребята с собой принесли.
Ребята… В кухню ввалилось пять дюжих мужиков. За столом места хватило всем, но к плите, где стояла керосинка, Наталье Александровне приходилось пробираться боком и высоко поднимать тарелки, чтобы не задеть головы сидящих.
Было шумно, болтливо. Пили за знакомство, за будущее сотрудничество. Особенно суетился один пожилой дядя, сморщенный до степени печеного яблока, Наталье Александровне сказали его имя, но она не запомнила. Дядя Вася или Петя, шут его знает, да и неважно было. Так вот, этому Васе-Пете слово «сотрудничество» страшно нравилось. Он всякий раз вскакивал, перебивал очередной тост и кричал:
— Слухайте, слухайте сюда! За сотрудничество надо выпить, главное — сотрудничество!
— Да пили уже, — обиженно басил другой.
Он потребовал тишины и внимания, а ему перебили тост.
— А ты слухай старших! Говорят, за сотрудничество, значит, пей, как я велю. Я здеся самый, что ни на есть старшой.
Другой, помоложе, рыжий и кудрявый до невозможности, вся шевелюра дыбом, загреб длинной, как клешня рукой Нику, усадил к себе на колени. Ника смутилась, ей было ужасно неловко, стыдно. Но сойти с колен противного дядьки не смела. Боялась обидеть гостя. А гость время от времени наклонялся и целовал ее в губы, в шею. От него невкусно пахло водкой и соленым огурцом. Ника жмурилась от омерзения и чуть не плакала. Наконец, Сергей Николаевич заметил мучения дочери, деликатно освободил ее и отправил в другую комнату.
Двое, сидящих рядышком мужичков, успели крепко наклюкаться. Оба мирно задремывали над тарелками, клонили, клонили головы, после вздергивались, будто их взнуздали, смотрели на мир осоловелыми, мутными глазами. И снова никли, как два тюльпана без воды.
Суетливый дядя Вася, а, может быть, Петя, тем временем втолковывал Сергею Николаевичу:
— Ты, Сергей Николаевич, теперь наш человек, ты теперь пролетарий…
— Я всю жизнь пролетарий, — смеялся глазами Сергей Николаевич.
— Ты не перебивай, слухай сюда. Там, — и всем было ясно, где это «там», известие о необычном маляре разнеслось из отдела кадров по всей конторе, — там — это другое дело. Теперь ты наш пролетарий, с ручками и с ножками. Ты над людями не возносишься, и за это мы тебя уважаем. И жена твоя очень даже достойная женщина. Мы ее тоже уважаем. А про то, что было там — забудь! — дядя ударил ладонью по воздуху, будто ножом отрезал, — забудь! Мы теперь для тебя, вся бригада, как бы новая семья будем. Я правильно говорю? — обратился он к бригадиру.
Бригадир, чернявый спокойный мужчина за весь вечер не проронил и десяти слов, лишь посмеивался над рассуждениями дяди Васи. Пил наравне со всеми, но был трезв, как стеклышко.
— Ты, дядя, не бузи, — солидно сказал он, поздно уже, пора хозяевам покой дать.
— За хозяев, за хозяев! — вскричал рыжий.
И все выпили за хозяев, потом поднялись уходить, но рыжий не унимался и снова разлил остаток водки.
— На посошок! На посошок!
Выпили и на посошок, вытащили из-за стола двух поникших и бережно увели из гостеприимного дома в теплую звездную ночь. Сергей Николаевич вышел проводить бригаду.
Наталья Александровна уже заканчивала мыть посуду, когда он вернулся. Она подняла на мужа глаза. Во взгляде ее читался вопрос, мол, как тебе эта бригада. Сергей Николаевич молча развел руками. И ничего другого не оставалось.
Наталья Александровна стала опасаться за мужа. Заест среда, он погаснет. Станет приходить с работы навеселе, кислоокий, как те два мужичка, что за столом лыка не вязали. Станет бить себя в грудь щепотью по косточке, приговаривая заплетающимся, косным языком: «Ты у меня женщина достойная, я тебя уважаю». Такого быть не могло, но она снова загрустила, примолкла, даже прекрасные отношения с Алевтиной Ефимовной не скрашивали ее дурного настроения.