— Я вижу, три дня одиночества не прошли даром.
Джанет молча глядела снизу вверх на солнце, просвечивающее сквозь шапку его густых блестящих волос.
— У меня к вам немало вопросов, дон Пабло, наконец тихо произнесла она.
Он осторожно, словно хрупкую статуэтку, поднял ее и повел к дому. Но на пороге улыбка покинула его губы.
— А ты уверена, что их обязательно надо задать? И Джанет вынуждена была признаться себе, что теперь, после трех дней раздумий и сегодняшнего неожиданного занятия рисованием, вопросы эти и действительно не имеют особого смысла. Но один все-таки оставался.
— Вы правы. Но один вопрос я задам. Почему… вы не ищете сближения со мной?
Паблито отпустил ее и остановился, слегка расставив ноги и положив руки на бедра, камуфляж на которых теперь заменяли широкие холщовые штаны.
— Неужели ты пролетела тысячи километров за этим?
Джанет опустила голову.
— Значит, трех дней оказалось мало. — Паблито снял с плеч рюкзак. — Это новый запас еды. — И шагнул в густую зелень за домом.
Еще через несколько дней Джанет перестала считать их. Счет стал ненужным и скучным. Она рано просыпалась и бежала на обнаруженную в ее осторожных странствиях маленькую речушку — даже ручей, на который через завесу растений постоянно падал мерцающий столп солнца, отражавшийся в глянце листьев и в зеркале воды неутомимым танцем света и тени. Она купалась, а потом долго сидела, глядя, как разноцветным облаком стоят над водой бабочки, учась видеть только то, что видишь, не отвлекаясь на досужие мысли.
Во всем селении она никого не обнаружила, и это даже понравилось ей, поскольку она стала ходить совершенно обнаженной с утра до вечера, пользуясь счастливой особенностью своей кожи не сгорать при любом солнце. Цвет кожи из обычного золотистого стал светло-медным, а волосы совсем выгорели. Все дни напролет она пыталась рисовать: на внутренних стенах дома — красными камешками, острыми палочками — на широких листьях. Оставшиеся листки записной книжки она берегла и использовала только тогда, когда чувствовала, что сможет сделать что-то действительно хорошее. Ее рисунки вяли, стирались, осыпались, но это было совершенно не важно, важно было само рисование, миг перед началом движения руки, когда ты вдруг с восторгом понимаешь, что сейчас все получится.
Засыпая, Джанет теперь видела перед собой только краски — краски, дающие ей подлинную свободу. Она забыла бы и о Паблито, если б не природа, всей своей загадочностью, простотой и силой напоминавшая о том, кто был ее плотью от плоти, и все полнее пропитывавшееся ею собственное тело Джанет. Она с изумлением рассматривала себя: мышцы на ее ногах и руках стали стальными, маленькая грудь — словно каменной, зато крошечные, бывшие бледно-розовыми соски распустились крупными темно-пурпурными цветками. Это смущало Джанет, и тогда она еще с большей страстью уходила в созерцание и действие, не предаваясь пустым размышлениям.
Начался период дождей, и хотя Джанет часто с наслаждением стояла под мощными теплыми струями, большую часть времени приходилось проводить дома. Но она научилась существовать и в этой полупустой комнате с голыми стенами. Джанет ложилась на свое жесткое широкое ложе и проживала, как наяву, многое из того, что хотела прожить, вернуть или испытать впервые. И это оказалось так просто, что поначалу она даже испугалась этой простоты, но потом научилась давать себе все более трудные задачи. И за этим занятием ее, разметавшую по полосатым простыням узкое тело, застал вновь появившийся Паблито. И Джанет не вскочила, чтобы закрыться, а только радостно блеснула ему навстречу глазами из сгустившихся сумерек.
— Теперь мы будем учиться вдвоем.
В ответ на его слова в груди Джанет счастливо запела звонкая струна, но Паблито спокойно уселся на выложенный известняком пол и стал раскладывать перед собой мешочки, из которых шли пряные запахи, какие-то длинные трубки и потемневший от времени сосуд, сделанный из тыквы.
— Ничего не бойся и стремись сначала увидеть то, что действительно хочешь увидеть.
И начались долгие дни учения на пути к себе.
Джанет не заметила, как закончились дожди и снова наступила жара. Увлеченная путешествием в себя, она не хотела ничего, кроме новых погружений в неведомые миры, из которых каждый раз возвращалась все более умудренной и обновленной. Несколько раз Паблито провел ее через утробную полусмерть и муку собственного рождения, потом через родовые страдания ее матери и через последние часы жизни отца, и, ведомая его небольшой смуглой рукой и ровным низким голосом, Джанет не боялась опускаться в самые темные бездны и взмывать на самые головокружительные высоты. Но все же тот единственный вопрос, на который она так и не получала ответа, оставался, не разрешаемый никакими полетами духа.