Небеса воспламенились. Жаркая волна прокатилась по мирозданию. Внутри шлема размеренно, дабы не спровоцировать панику, замигал температурный датчик. Кратов скосил на него глаза: семьсот по Кельвину, как на Меркурии в недобрый час. Что послужило тому причиной, гадать не приходилось. «Гарпун» входил в узкий по астрономическим меркам зазор между двумя плазменными сферами, в которых можно было бы заподозрить звезды на ранней или поздней, кому как нравится, стадии эволюции. Но для звезд они были малы – так, два субзвездных объекта, раскаленных один добела, другой докрасна, решительно настроенных на скорое и дефинитивное слияние. И уж что за такой коллизией последует, чудовищный взрыв и разлет астрального вещества либо слияние и перерождение в нечто новое, прежде не виданное, Кратов был бы счастлив узнать, но менее всего желал бы при том присутствовать. Короны субзвезд уже переплетались, а «Гарпун» все еще не мог выбраться из зазора, двигался медленно, слишком медленно, чтобы покинуть эту неприветливую метрику без ущерба. Кратов огляделся. Увы, ущерб был налицо: крылья-эмиттеры, которым надлежало обеспечивать ЭМ-связь и в том числе призвать на помощь по возвращении в субсвет на финальном этапе миссии, от звездного жара оплавились, опали, и теперь эксаскаф походил уже не на шмеля, а на жалкий комок смолы, готовый вот-вот растечься глянцевой лужицей. «Восемьсот Кельвина», – мысленно отметил Кратов. Если кто-то здесь намерен добраться до пункта назначения, то сейчас самое время уносить ноги. Он зажмурился, понимая, что от него, простого пассажира на борту непростого судна, не зависит ровным счетом ничего. А потом, подумавши: «Какого, собственно, черта?!», открыл глаза и с гибельным восторгом, как писал и пел классик, отдался невообразимому зрелищу с головой.
Момент перехода остался незаметен: то ли Кратов все еще был под впечатлением от только что увиденного и не успевал переварить стоявшие перед глазами образы, то ли метрики были в тесном соседстве. Космосом в привычном понимании это не было вовсе, а целиком являло собой бесконечную инсталляцию из лиловых на черном фоне, светящихся изнутри фигур, словно бы отлитых из пластика. Так выглядела бы выдавленная из исполинского тюбика краска, не успевшая растечься по палитре и застывшая на полпути к холсту. Фигуры перетекали из одной в другую, сплетались, образуя выпуклые арки и петли. Все в этом мире было скруглено, сглажено, ни единого угла, ни тупого, ни острого, лишь замершие всплески материи. Эластичные оттененные переходы между фигурами будили смутное ощущение живой плоти, хотя, конечно же, ничего живого в них не было, всего лишь такое мироустройство, такой самобытный космос, без сгустков раскаленной плазмы, без сплавленных из рассеянной в пространстве пыли каменных шариков, от начала до конца своего заполненный лиловыми абстракциями, отрицающими классическую геометрию, но с мегалитической наглядностью манифестировавшими все парадоксальные геометрии, не исключая эллиптической и заканчивая черт-те чем. Если в этом мире и была какая-то жизнь – почему бы, собственно, ей и не быть? – представить себе ее формы и метаболизм было настолько затруднительно, что Кратов даже и не рискнул.
Он стоял истуканом посреди чужого космоса, вжавшись спиной в двери кабинки, что сообщало ему хотя бы некоторое ощущение реальности. Где-то на задворках сознания блуждала тщеславная мыслишка: сейчас он видит то, что никому и никогда более видеть не дано. Ради этого он и отправился в это безрассудное путешествие. Если какая-то информация сохранится на регистраторах скафандра и в фиксирующих системах, которыми в изобилии оснащен был «Гарпун», передать все безумие увиденного она все едино будет не в состоянии.
Словно бы нарочно, чтобы дать его мозгу передышку, вселенские перспективы сменились кое-чем традиционным, но в силу этой своей нарочитой традиционности в концепцию Мульти-Метра не вписывавшимся. Без всякого перехода, буквально в единое мгновение эластичная вселенная сменилась камерным, греющим душу голубым небесным простором в кудрявых облачках. Никакого космизма в пейзаже не было вовсе. Кратову почудилось даже, будто он ощутил потоки воздуха, сквозь которые с усилием проталкивался «Гарпун». Над лавовым полем поднялись пыльные языки, вдоль горизонта загуляли смерчевые хоботы. Это было парадоксально: планета погрузилась в атмосферу другой планеты без сколько-нибудь разрушительных последствий для обеих. Все дело заключалось в масштабах. На вид комфортные и наверняка обитаемые миры этой метрики были слишком велики, чтобы со сколько-нибудь заметным драматизмом реагировать на вторжение микроскопически малого инородного тела, что бы означенное тело о себе ни мнило. Кто там говорил о великанах форруэлалимах, о колоссах тагонараннах? Расслабленно наблюдая за проплывающими над головой облачками и загодя прикидывая, за что бы ухватиться, когда в его крохотном мирке разгуляется настоящая буря, Кратов невольно представлял, как откуда-то снизу вдруг воздымется апокалиптическая разверстая длань, и громадным сверкающим пинцетом ухватив «Гарпун», как диковинное насекомое, пришпилит его на булавку в своей энтомологической коллекции.