Часть вторая
Разделение и объединение
1
Феликс Грин самолично загнал платформу в ангар. Не переставая причитать: «Консул, Консул, черт бы вас побрал…», едва заглянул внутрь и выскочил наружу как ошпаренный, с серым лицом.
– Если вы насчет Всадников, – бормотал Кратов, огородным пугалом торча посреди ангара и зачем-то переминаясь с ноги на ногу, чего ни одно пугало себе не позволяло, – то это был прагматичный расчет…
– При чем здесь Всадники! – плачущим голосом отозвался Грин. – Вы на себя полюбуйтесь!
– Не хочу я на себя любоваться, – вяло огрызнулся Кратов. – Я себе в таком состоянии тоже не нравлюсь.
– Тогда отдайте оружие, – потребовал Грин.
Не прерывая своих сетований ни на миг, он метался по ангару, как шаровая молния, и совершал при этом множество малопонятных, но, судя по всему, рациональных действий. В отличие от Кратова, который сознавал себя лишней деталью интерьера, но относился к этому состоянию со все большим равнодушием, словно бы незримые нити чувств, связывавшие с окружающей реальностью, лопались одна за одной, погружая его в кокон спасительного небытия.
– Оружие? – переспросил он туповато.
– Да, фогратор, – сказал Феликс Грин с раздражением. – Верните его мне.
Кратов обнаружил, что все еще сжимает правой рукой рукоять фогратора, слишком удобную для того, чтобы без сожаления с нею расстаться. Внутри корабля, под защитой его брони и изолирующих полей, в оружии не было никакой нужды и ни малейшего смысла. Он послушно разжал пальцы, и Грин, не поднимая на него глаз, тотчас же куда-то унес зловещую игрушку.
– Ступайте в душ, Консул, – велел он, возясь с сервомехом в дальнем углу ангара. – Управлюсь без вас, а вы на черта похожи. На большого затравленного черта.
– Я должен присутствовать…
– Ни хрена вы не должны. Что смогли, вы уже сделали.
Кратов начал было избавляться от скафандра прямо здесь, в ангаре, но внезапно вспомнил одну из сентенций Татора: «Порядок на то и порядок, что он порядок». Стиснув зубы, он потащился в шлюзовую камеру, уже вычищенную от снега и грязи, полную воздуха, сухого, свежего, пахнувшего электричеством. Там он вернул скафандр в закрепленный за ним шкаф, хотя вокруг полно было свободных шкафов и при обычных обстоятельствах регламенты никем не соблюдались. Но, похоже, лимит обычных обстоятельств был вычерпан на несколько лет вперед.
Волоча ноги и по-прежнему наблюдая за собой как бы со стороны, с флегмой и апатией, на одних мысленных директивах дотащил свое тело до душевой. Приказал ему раздеться. Загнал эту двухметровую тушу внутрь кабинки. Включил холодную воду, питая слабую надежду таким способом вернуть себе ощущение реальности. Не вышло: он просто замерз и, повинуясь простым рефлексам, неживым голосом истребовал себе «атмосферу комфорта». Теплые струи стекали по лицу, как чужие слезы. Гармонизирующие волны проникали под кожу и кошачьими лапками месили окаменевшие мышцы. А где-то там, под самым сердцем, тикал большой старинный будильник. Вроде того, что стоял на бабушкином деревянном комоде среди прочих архаичных диковин, чье назначение давно было утрачено. Но будильник, помнится, жил, его стрелки нервно меняли положение на пожелтевшем циферблате, иногда – не сказать, чтобы часто! – неуклюже сцепляясь, и бабушка Лаура привычным щелчком по стеклу размыкала их… а еще раз в год нужно было подзаряжать совершенно уже ископаемые химические аккумуляторы, а чтобы заменить эту древность на вечные батареи, не могло быть и речи… бабушка Лаура жила в окружении раритетов и реликвий, знала историю каждого предмета и ценила превыше всех земных сокровищ, и вряд ли изменила своим обычаям по сию пору… Будильник тикал, дергались стрелки, и каждое прожитое ими деление старого циферблата означало, что те, кто остался снаружи, еще одну минуту провели неведомо где, в неволе или в небытии – о чем он запретил себе думать! – без связи, без надежды, а он растрачивает время впустую, стоя в «атмосфере комфорта» бездеятельно, бестолково, даже не имея душевных сил насладиться этим злосчастным комфортом.